— Ничего особенного, — вслух выразил общие мысли Коржавин. — А я-то думал…
— У нас в Ленинграде, — сказал Зарыка, — рассказывают, после бомбежки или артобстрела целые улицы в развалинах лежали.
— Парни, не вешать носы, — бодро произнес сержант Тюбиков. — В Ташкенте мусора и на нашу долю хватит. Будем разгребать и швабрить улицы. Первомай скоро!
Чем ближе к центру, тем чаще попадались огороженные здания. В скверике в два ряда стояли брезентовые армейские палатки. Такие же палатки солдаты приметили и между домами. Странно было видеть возле палаток женщин, детей, стариков. На протянутых веревках сушится белье. Девочки играют в «классы». А в киосках, как ни в чем не бывало, продают газированную воду. На углу, под тенью большого дерева, расставлены столики, рядом краснощекий узбек куском фанеры старательно раздувает пламя, и в воздухе носится приятный аромат жареных шашлыков.
— Штук десять бы зараз, — мечтательно произнес Тюбиков.
— Хотя бы по паре палочек. — Зарыка облизнул губы. — Червячка заморить.
Машины катили все дальше.
— Ребята, смотрите-ка, театр целенький! — Коржавин узнал массивное, величественное здание с колоннами.
— А что ему сделается! — лениво отозвался Тюбиков.
Солдаты оживились.
— Вон фонтан! Вода как брызжет! Красота!
— Смотрите налево, гостиница «Ташкент» называется. Ей хоть бы что…
— Ну да, сказанул! Глянь вверх, там трещины на последнем этаже.
— Где? Где трещины?
Ребята, а куда нас везут? Неужели за город?
— Хорошо бы где-нибудь в центре лагерь разбить, — помечтал Зарыка. — Была бы у нас житуха!
— Держи карман шире! Чего захотел!
Головная машина неожиданно свернула под ажурную арку, на которой крупными буквами выведено «Стадион Пахтакор». Солдаты примолкли. Может, это временная остановка? Короткий отдых? За редкими деревьями виднелись стройные ряды армейских палаток. Чуть в стороне, на берегу реки Анхор, дымили полевые кухни.
Лейтенант Базашвили куда-то ушел и вскоре вернулся с незнакомым невысокого роста майором. Майор что-то говорил, затем указал рукой в сторону, где под просторным, наспех сооруженным навесом стояли столы, а рядом дымили походные полевые кухни, Базашвили кивнул и подал команду:
— Выходи! Разгрузить машины. Ставить палатки.
Не успели ракетчики натянуть брезентовые шатры, как прибыла новая колонна. С первой машины соскочил узкоплечий, с наивным добродушным лицом ефрейтор и обратился к Зарыке, который отошел покурить.
— Эй, дружок! Как у вас тут, потрясывает?
— Ничего, жить можно, — бодро ответил Евгений.
— Тогда порядок! — согласился ефрейтор и спросил: — Артиллеристы?
— Нет…
— Все одно! Будете у нас подсобными.
— Полегче, а то споткнешься! — отпарировал Зарыка.
— Да я без шуток. Мы — строители! А строители тут главная сила, — с нескрываемой гордостью сказал ефрейтор и добавил: — Если вас будут раскреплять по бригадам, просись ко мне, фамилия моя Астахов. Корней Астахов, запомни! Со мной не пропадешь!
Глава пятая
Боб с жадностью затянулся, обжигая губы последним окурком сигареты, потом небрежно ткнул его в голубую касу — глиняную глубокую тарелку, в которой полно было окурков, и раздавил тлеющие остатки пальцем. Сизая струйка дыма поднялась от окурка и оборвалась. Боб вздохнул и, подтянув к себе длинную жесткую подушку, улегся на спину. Хотелось курить, а сигареты кончились. В просторной мехмонхане стоял полумрак. Сквозь деревянные ставни, которыми были закрыты высокие окна, в узкие щели пробивались тонкие солнечные лучи. Они золотистыми линиями расчертили дорогой ковер, низкий столик, на котором стояли фарфоровые пиалка и чайник, и, вырастая на глазах, протянулись к стене, где горкой лежали цветастые стеганые одеяла. В солнечных лучах плавали паутинки и светлые точки пыли.
До вечера, вернее, до наступления ночи, было еще далеко, и Боб не знал, как убить время. Монотонно тикали часы на стене, но стрелки двигались томительно медленно. Боб потянулся к коробке, где лежали сигареты, хотя знал, что там ничего нет, перевернул ее, заглянул внутрь и, скривив губы, скомкал в жестких пальцах.
— Хоть бы одна завалящая… Сдохнуть можно без курева.