После торжественной части был праздничный ужин. Плов был самым настоящим, с горохом, изюмом и восточными пахучими приправами. Колхозники помогали повару. Они сами освежевали бараньи туши, чистили лук и колдовали над котлами.
— Объедение! — сказал Зарыка и отложил ложку. — Попробую по-узбекски.
Но руками есть он не умел. Рис просыпался между пальцами, жир стекал по ладони.
— Брось дурачиться! — сказал я.
— Молчи! — ответил Зарыка. — Я осваиваю местные обычаи.
— Не порть аппетита.
— Отвернись, красавица.
Тут я увидел, что колхозник, сидящий рядом с солдатом, орудует ложкой, и спросил его:
— Почему руками не едите? Стесняетесь?
— Совсем нет. Руками теперь у нас не едят. Это раньше было, когда культура совсем низкий был. Теперь ложки много есть и каждый колхозник очень стал культурный гражданин.
Зарыка, слушавший наш разговор, покраснел. Сунул руки под стол, быстро вытащил носовой платок и вытер жир на пальцах.
Делегация воинов, которая ездила в подшефный колхоз, возвратилась на следующий день.
Мощенко вынул из кармана подарок: завернутую в газету тюбетейку. Она была черная, четырехстворчатая, с белой вышивкой.
— Каждому по такой подарили, — рассказывал Петро. — Мы сидели в президиуме, а девушки подошли и надели на нас тюбетейки.
— А девушки ничего? — поинтересовался Зарыка.
— Что надо!
— Загибаешь.
— Я с одной познакомился. Глазищи — как черная черешня. А ресницы, — Петро растопырил перед своими глазами пальцы, — во какие! Как посмотрит, так наповал!
— Пригнись, ребята, Петро свистит!
— Честное комсомольское. Ее Дильбар зовут. По-нашему выходит — Дэля.
— Ты же по-узбекски ни слова не знаешь.
— Дильбар по-русски хорошо говорит. Она десятилетку окончила.
— Несчастная, — вздохнул Зарыка. — Провалилась на вступительных экзаменах в институт и с горя пошла в колхоз.
— Совсем не то!
— Это она тебе заливала. А ты рот разинул…
— Попал пальцем в небо! Они всем классом пошли в колхоз. И учитель, ихний классный руководитель, с ними. Они создали свою комсомольскую бригаду.
— Учитель пошел? Бросил работу в школе и пошел в колхоз?
— Именно. Он стал бригадиром.
— Зачем человеку с высшим образованием идти в колхозники?
— Затем, чтобы учить не только словами, но и делом, личным примером.
— Наверно, он был плохим учителем, и его, так сказать, попросили из школы.
— Он был хорошим учителем. Его все любили. Он был парторгом школы. А парторгом плохого не изберут.
И Мощенко рассказал историю создания комсомольской бригады.
Бывают в жизни такие минуты, когда человек каким- то внутренним чутьем, где-то в глубине сердца, чувствует, что впереди ожидают его неприятности.
Так было и с Кадыром Мирзаевым, когда он подходил к своему дому.
Вечерний закат полыхал по-весеннему ярко, окрасив багрянцем чуть ли не полнеба. На небе сверкала первая вечерняя звезда и резко вырисовывалась одинокая узкая тучка. Ее края, казалось, были обшиты, как бухарская тюбетейка, золотистой каймой.
Быстро наступающие сумерки окутывали дома и сады синей прохладой. Слабый ветерок разносил нежный аромат цветущих миндальных деревьев, запах кизячьего дыма и жареного мяса. В окнах зажигались огни.
Отворив калитку, Мирзаев почувствовал, что в его доме что-то произошло. Кадыра поразила тишина. Обычно в эти вечерние часы, ожидая мужа, Халоват хлопотала у очага, рядом суетились дочь Мухабат и сынишка Бохадыр. И Кадыр, переступая порог, догадывался, что нынче приготовила Халоват. А она умела вкусно готовить.
Сегодня ничего этого не было. Открыв дверь, Кадыр потянулся к выключателю. Вспыхнул свет, и бригадир замер на месте. В доме царил беспорядок. На полу валялось полотенце, старые штанишки Бохадыра. На столе стояли новые лаковые туфли жены, те самые, которые он ей купил в Бухаре к празднику.
— Халоват! — позвал жену Кадыр. — Халоват!
На его зов никто не вышел. Дом был пуст.
У Кадыра защемило сердце. Ушла…
Кадыр постоял несколько минут на месте, растерянно осматривая непривычно тихую и опустевшую комнату. Потом поднял полотенце, повертел его в руках и бросил.