Мы движемся к сердцу парка по боковым аллеям. Тут меньше света и реже старшие по чину. А старшими для нас являются все, у кого имеется хоть маленький просвет на погоне. Мы обязаны первыми отдавать им честь. Любой из них может нас остановить и на виду у публики сделать внушение. Не знаю, как кому, нам это не особенно нравится. И мы предпочитаем боковые аллеи.
— Надо подзаправиться, — предлагает Мощенко и с важностью министра финансов распределяет наш бюджет.
Я отправляюсь заказывать три палочки шашлыка, а Петро пристраивается в хвост очереди за пивом.
На груди шашлычника из-под фартука поблескивает значок ГТО первой ступени. Левой рукой он беспрерывно помахивает куском фанеры, раздувая угли, а правой проворно переворачивает длинные алюминиевые шампуры с подрумяненной бараниной. Взглянув на меня, шашлычник широко улыбнулся, словно мы с ним старые знакомые.
— Подходи, народ, свой огород! Жареный барашка много сил дает! — выкрикивает он и, взглянув на мой чек, кладет шесть палочек.
Я смотрю на шашлык, с которого на тарелку капают янтарные капли жира, и показываю три пальца. Жестом прошу убрать лишнее, ибо, мол, бюджет не позволяет. Шашлычник подмигивает и улыбается:
— Это тебе моя подарка! Все бери! — Он кладет рядом с шашлыком ворох тонко нашинкованного лука, посыпает красным перцем, поливает виноградным уксусом. — Все бери! Тебе моя подарка! Ты крепко давал Колька Мурков! Очень молодец!
Я дружески улыбнулся шашлычнику. Победа над Николаем Мурко досталась мне трудно. Естественно, мне приятно встретить искреннего болельщика.
Я взял шашлык. Отказ от хлеба и пищи, по местным обычаям, считается оскорблением. Мне рассказывали, что, когда в дом узбека входит человек, которого не уважают, перед ним ставят пустой поднос.
— Тебе везет! — сказал Мощенко и, взяв кружку, лихо сдул пену. — Жаль, что пивной туз не болельщик. А то бы мы устроили пир на весь мир.
Он протянул мне половину кружки. Я отказался.
— Пить не буду.
— Чудишь?
— Нет. Ты же знаешь, пиво держится в организме сорок восемь часов. А мне завтра тренироваться.
— До соревнований еще далеко. Целых десять дней!
— Я хочу прилично выступить.
— Ладно, пусть мне будет хуже. — Мощенко допил пиво и взял палочку шашлыка. — Еда богов!
— Они, если верить старухам, питаются нектаром.
— Ты библию почитай. Жрут мясо, за обе щеки заталкивают.
— А ты читал?
— Читал.
— Библию?
— Библию. Ну, что ты так уставился?
— Не верю.
— Ну и не верь. Это замечательная книга.
— Замечательная? Ты, случайно, не из верующих?
— Тебе тоже советую прочесть.
— Спасибо.
— А ты не ершись. Книга дельная. Написал ее один француз, по фамилии Таксиль.
Я усмехнулся:
— Сказал! Библия — основная священная книга христиан и евреев. Автор ее неизвестен.
— А эту написал Таксиль.
— Выходит, есть две библии?
— Не знаю, сколько их есть, только ту, что я читал, написал Таксиль. Он написал библию о библии. И назвал свою книгу «Забавная библия».
— Мне все равно, забавная она или не забавная. Я не верю ни в какую.
— Я тоже не верю. А «Забавную библию» прочел с удовольствием. Этот француз почти сто лет назад, выходит, до Октябрьской революции, положил на лопатки папу римского.
Я посмотрел на Мощенко. Что-то не все было ладно в его рассказе: библия о библии и разложил папу римского.
— Валяй, рассказывай.
Мощенко не обиделся. Он даже не заметил моего тона.
— Отчаянная голова был этот Таксиль! Представь себе, он с детства воспитывался у иезуитов. А ты знаешь, что такое иезуиты?
— Знаю, главный орден мракобесов.
— Верно. Таксиль раскусил иезуитов и, когда ему было двадцать пять лет, написал свою первую антирелигиозную книгу «Долой скуфью». Потом стал писать одну за другой. Каждая новая книга приводила в ярость святых отцов, даже папу римского. Ведь Таксиль изучил религиозное учение от корки до корки и разоблачал церковников со знанием дела. Шум был большой.