И когда рано утром под окном нашего номера раздался звук автомобильного гудка и я поспешно начал одеваться в солдатскую форму, Никифоров попытался меня задержать:
— Может быть, останешься?
Я отрицательно покачал головой:
— Я обещал товарищам.
— Ты же на сборах, освобожден от службы.
— Вы сами давали согласие, что отпустите на стрельбы.
— Я не только о тебе беспокоюсь. Ты будешь представлять нашу часть на окружных соревнованиях, защищать честь ракетчиков.
— Зачетные стрельбы — это тоже соревнования.
— Что ж, езжай. Я от своих слов не отказываюсь, но, пожалуйста, не забудь: тренировка в восемнадцать ноль-ноль.
— Постараюсь, товарищ старший лейтенант!
На улице было по-утреннему свежо. У бронетранспортера толпились ребятишки. Ко мне потянулось несколько солдатских рук:
— Руслан, давай!
Я влез через борт и уселся на свое место. Старшина Танукович протянул мне мой автомат. Бронетранспортер, оставляя за собой облако пыли, устремился по улице. Солнце всходило за нашими спинами, и его теплые лучи освещали дорогу, одевали розовой позолотой глиняные дома, делали яркой зелень деревьев и рассеивали голубоватую дымку тумана, который лежал над квадратными полями хлопковых плантаций.
Зарыка спросил:
— Это правда, Корж, что говорят о каракурте?
— Правда.
— Это был настоящий каракурт?
— Настоящий.
Пушнадян вставил:
— Старшина рассказывает, что видел, как каракурт свалил целого верблюда.
Зарыка обратился к старшине, который сидел впереди.
— Братусь, неужели медики ничего не придумали, чтобы обезвредить яд?
Старшина пожал плечами:
— Не… Кое-что придумали. Есть какие-то уколы. Чашечкин тихо спросил:
— А как же быть, если вдруг укусит?
— Главное, не теряйся! — коротко ответил старшина.
Зачетные стрельбы из личного оружия проходили на степном полигоне. Стреляли из автоматов по грудным мишеням.
День был знойный и душный. Сухой раскаленный воздух пустыни обдавал жаром лица, и казалось, что где-то за барханами пылает огромная печь. Травы высохли и побурели. От недавнего цветущего ковра не осталось и следа, словно никаких цветов тут и не было. Только рыжие комочки да жухлые, сухие стебельки уныло торчали вокруг.
Пять часов длилась напряженная борьба. Стреляли одиночными и короткими очередями по застывшим и движущимся мишеням. Стреляли из всех трех положений: стоя, с колена и лежа. Солдаты не замечали ни солнца, ни зноя. Пот катился градом, застилая глаза и мешая целиться. А они думали только об одном: поразить мишени!
Вот отгремел последний выстрел, воцарилась мертвая тишина.
Итоги превзошли самые смелые предположения. Когда сообщили результаты, солдаты не поверили своим ушам: все выполнили на «отлично», а Нагорный — «удовлетворительно». Все мишени были поражены!
Капитан Юферов, не скрывая удовольствия, поблагодарил нас за службу.
На уставших, запыленных лицах солдат вспыхнули улыбки. Чувство исполненного долга рождало новую энергию, придавало силы. Вверх полетели панамы и пилотки.
— Ура!
Старшина Танукович развел мехи баяна. Солдаты сорвались с мест. Выжженная солнцем равнина дрогнула под ударами каблуков кирзовых сапог. Каждый плясал как умел, стараясь лихим пристуком выразить радость, которая переполняла душу.
— Давай!
— Жми!
Мощенко, подбоченясь, лихо отплясывал украинский гопак. Рядом с ним шариком метался Чашечкин. А ефрейтор Пушнадян, зажав во рту сухую ветку, плясал лезгинку. Большинство плясало русскую. С гиканьем, присвистом, выделывая длинными ногами залихватские колена, носился Зарыка.
Рядовой Нагорный тоже поддался общему веселью. Сначала робко, а потом, разойдясь, начал отплясывать «цыганочку».
Плясали долго и дружно. Буйная сила, дремавшая под спудом условностей и правил, бурно вырвалась наружу.
Победа есть победа!
Постепенно страсти утихли. Танцующих становилось меньше. Образовался круг. Уставшие и счастливые солдаты дружным рукоплесканием подбадривали танцоров.
Самым выносливым оказался Зарыка. Он плясал с припевочками:
Он прошелся, выбивая дробь каблуками, вдоль круга, потом завертелся вьюном и пустился вприсядку.