Он хорошо знал все это, а между тем, в своей безумной самоуверенности сказал сам себе: «Я один изо всех буду исключением из общего правила. Девушка, которую я избрал, бедна, но отдается она мне не из других низких побуждений, а за любовь мою, за искренность и преданность. Эти чувства мои будут принадлежать ей до последнего дня моей жизни».
Когда Джильберт Монктон говорил это, злобный демон уже занял себе постоянное место на плече несчастного, вечно нашептывал ему на ухо коварные сомнения, внушая ему призрачный страх.
В течение медового месяца Элинор не казалась счастливой. Ей надоедало смотреть на песчаный берег, плоский и пустынный, который тянулся в беспредельном пространстве под сентябрьским небом. Ей надоедало смотреть на нескончаемую непрерывную линию, которая граничила с неизмеримым серым океаном. Свою скуку она выказывала довольно откровенно, но зато скрывала тайный источник этой скуки — этого лихорадочного нетерпения возвратиться в Гэзльуд, чтобы прежде смерти мистера де-Креспиньи открыть то, к чему стремились все ее желания.
Однажды Элинор стала расспрашивать мужа насчет здоровья старика.
— Как ты полагаешь, долго ли может еще прожить мистер де-Креспиньи? — спросила она.
— Это известно одному Богу, душа моя, — ответил небрежно нотариус. — Он уже двадцать лет находится в болезненном состоянии, кто знает, может прожить еще столько же. Мне кажется, что смерть его непременно должна быть внезапна, когда бы она ни случилась.
— Как ты думаешь, оставит ли он свое состояние Ланцелоту Дэрреллю?
Произнося имя молодого человека, Элинор слегка побледнела, невидимый дух, постоянный спутник Монктона, тотчас обратил его внимание на этот факт.
— Я не знаю, — отвечал Монктон. Но скажи, что побуждает тебя принимать такое сильное участие в судьбе мистера Дэррелля?
— Я задала только простой вопрос, Джильберт, но никакого особенного участия в нем не принимаю.
Даже коварство злобного духа не могло ничего заметить в выражении голоса Элинор, когда она произносила эти слова, и Монктон устыдился минутной острой боли, причиненной ему напоминанием об имени Ланцелота Дэррелля.
— Я полагаю, что де-Креспиньи, наверно, оставит свое состояние молодому Дэрреллю, моя милая, — сказал он ласковее прежнего, — и хотя я не имею очень высокого мнения о характере этого молодого человека, но мне кажется, что наследство от его деда принадлежит ему по праву. Конечно, и старым девицам должна быть назначена пожизненная пенсия. Одному Богу известно, как они упорно боролись для достижения этой награды.
— Как могут люди поступать так низко из-за денег! — вскричала Элинор во внезапном порыве негодования.
Монктон посмотрел на нее с восторгом: лицо ее горело ярким румянцем от силы и глубины чувства, наполнявшего ее душу.
Она думала о своем отце и о деньгах, выигранных у него в ту ночь, когда он лишил себя жизни.
«Нет, — думал Монктон. — У нее не может быть продажная душа. Такое прелестное существо, с такой впечатлительной душою, никогда не может быть виновно в преднамеренной низости. Что может быть подлее того, когда женщина выходит за человека нелюбимого ею, из-за одного только расчета, обманывая его притворною любовью и тем доставляя себе более выгодное положение в свете? Но если сердце ее принадлежит мне во всей своей непомраченной ясности, то я должен быть доволен, хотя это девственно-невинное сердце и может казаться холодным; впрочем, она, конечно, полюбит меня со временем. Она приобретет ко мне доверие, научится сочувствовать мне».
Подобными доводами Монктон старался успокоиться и по временам успевал в этом.