Элинор улыбнулась такому энергичному протесту мисс Бэркгэм.
— Я уверена, что вас часто беспокоят особы, не наделенные надлежащим знанием своего дела, — заметила она, — но могу вас заверить, что я не обманываю вас. Многого я на себя не беру, но играю я хорошо, как мне кажется. Могу ли я сыграть вам, что-нибудь? — спросила она, указывая на открытый рояль — прекрасный рояль Эрара, на котором гувернантки при представлении обычно показывали свой талант.
— Я не имею ничего против этого, — ответила мисс Бэркгэм, — помните только, что я никак не могу предоставить вам место без рекомендации или аттестата.
Элинор подошла к роялю, сняла перчатки и пальцы ее забегали по клавишам. В последнее время она мало занималась музыкой: тревожное состояние души делало ее неспособной к какому бы то ни было занятию. Она была слишком беспокойна, слишком взволнована, чтобы делать что-нибудь иное, кроме бесцельного странствования по всему дому, или сидения целыми часами в глубоком раздумья, опустив руки на колени.
Знакомые звуки доставили ей необыкновенное наслаждение; она сама удивилась своему блестящему исполнению, что часто случается с замечательными артистами, когда они по какому-либо случаю долго не играли. Она превосходно исполнила одну из самых блестящих сонат Бетховена, так что даже мисс Бэркгэм, которой нередко приходилось слышать хорошую игру, и та сказала шепотом несколько лестных слов.
Но едва ли Элинор успела просидеть минут пять за роялем, как вошел слуга и подал мисс Бэркгэм карточку. Она встала со своего места с видом некоторого неудовольствия.
— Право, я не знаю, что мне с этим делать? — пробормотала она про себя, — Почти невозможно устроить что-нибудь в такой короткий срок.
— Извините меня, мисс Виллэрз, — прибавила она вслух, обращаясь к Элинор, — я должна поговорить с одной дамой. Потрудитесь подождать моего возвращения.
Элинор наклонила голову в знак согласия и продолжала играть. Она закончила сонату и вдруг, случайно увидя на своей руке обручальное кольцо и вместе с ним другое, массивное золотое, усыпанное брилльянтами и подаренное ей мужем в день свадьбы, она быстро сдернула эти кольца с пальцев и положила их в кошелек, среди немногих монет, которые теперь составляли все ее богатство.
Она вздохнула, ей казалось, будто, сняв кольца, она совершенно рассталась со своей прежней жизнью.
«Так будет лучше, — говорила она сама себе, — теперь я вполне убедилась, что Джильберт стал подозревать меня в вероломстве тотчас после нашей свадьбы. Теперь я хорошо понимаю, отчего происходит его холодная сдержанность, которая прежде так удивляла меня».
Элинор сильно задумалась. Припоминая все прошлое, она стала спрашивать себя: не сама ли была виною изменившегося обращения мужа, и, без сомнения, перемене его чувств. Она пренебрегла всеми обязанностями жены, гак как душа ее вся была поглощена любовью дочери, она пожертвовала живым для мертвого. Она начинала думать, что совет Ричарда Торнтона был гораздо умнее, чем она предполагала в то время, когда отказывалась его слушать. Очевидно, она одна виновата во всем. Классические обеты мести были прекрасны в те дни, когда Медея могла летать на драконах и умерщвляла своих детей на основании принятых обычаев, но вдохновенный учитель, спустя много времени после этого классического века, к сожалению, минувшего — проповедывал, что месть принадлежит одному Богу и слишком страшное орудие для того, чтобы находиться в руках слабых смертных, способных слепо направлять кару небесную друг против друга.