— Вы меня любите, Элинор, — сказал он, — да, вы меня любите. Не опасаетесь ли вы, что моя мать будет против этого брака? Вы, стало быть, не знаете меня, моя дорогая, если можете предположить, что я дозволю какому-нибудь препятствию стать между мной и моей любовью. Для вас я готов принести всякого рода жертву, Элинор. Только скажите, что вы меня любите — и я буду иметь новую цель в жизни, новую побудительную причину для труда.
Мистер Дэррелль держал обе руки Элинор в своих, пока он убеждал ее и повторял избитые фразы, но с такой пламенной искренностью, что старые слова получали новую жизнь. Лицо его было так близко к лицу Элинор, яркие лучи летнего солнца прямо падали на него и обливали его своим светом. Какая-то внезапная мысль, что-то неопределенное, смутное, неясное, неуловимое, как воспоминание сна, подробности которого мы тщетно усиливаемся припомнить, вдруг пробудилось в душе сироты Джорджа Вэна в ту минуту, когда она смотрела прямо в черные глаза своего обожателя. Она немного отступила от него, ее брови слегка сдвинулись, краска смущения сошла с ее лица, пока она старалась определить себе самой это внезапное впечатление. Но ее усилия остались тщетны, быстро, как мелькнувшая молния, мысль эта озарила ее ум, чтоб исчезнуть навсегда. Пока она все еще силилась уловить нить последних мыслей, пока Ланцелот Дэррелль все еще умолял об ответе, дверь комнаты вдруг отворилась настежь — она, вероятно, была только притворена ветреной мисс Мэсон — и в ней показалась вдова, бледная, с видом строгим и грустным.
Глава XX. УЗНАН
— Я полагала, что Лора с вами; — несколько резко заметила мистрис Дэррелль, пристально всматриваясь в лицо Элинор не совсем дружелюбными глазами.
— Она ушла от нас только несколько минут тому назад, — равнодушно ответил Ланцелот, — ее вызвали к швее, или модистке, или не знаю к какому лицу, важному в деле женского наряда. Я не полагаю, чтоб душа этой молодой девушки когда-либо возносилась выше уровня кружев, лент и других разных ветошек, которые удостаиваются от женщин общего названия их вещей.
Мистрис Дэррелль значительно нахмурилась, услышав презрительный отзыв сына о богатой наследнице.
— Лора Мэсон очень милая и образованная девушка, — заметила она.
Молодой человек пожал плечами и взялся за палитру и кисти.
— Не потрудитесь ли вы снова принять позу Розалинды, мисс Винсент, — сказал он. — И надо полагать, что наша ветреная Челия скоро вернется…
— Сходи за нею сам, Ланцелот, — перебила мистрис Дэррелль, — Мне нужно переговорить с мисс Винсент.
Ланцелот Дэррелль швырнул на пол кисть и быстро обернулся к матери с выражением гневного вызова на лице.
— О чем таком вам нужно говорить с мисс Винсент, чего не можете вы сказать в моем присутствии? — спросил он. — Что значит, матушка, ваше внезапное появление, как будто с целью напасть на нас врасплох? Чего вы хмуритесь на нас, как на двух заговорщиков?
Мистрис Дэррелль выпрямились во весь рост и бросила на сына взгляд частью строгий, частью презрительный. По свойству своей природы, во всех отношениях слабее и менее возвышенной, чем была природа его матери, Ланцелот уклонялся от всякой открытой борьбы с нею. Как нежно она не любила этого эгоистичного красивого негодяя, бывали минуты, в которые лучшие чувства в ней возмущались против слабости сердца: в подобные минуты Ланцелот Дэррелль боялся матери.
— Мне надо многое сообщить мисс Винсент, — ответила вдова с серьезною важностью, — Впрочем, если ты не соглашаешься оставить нас одних, то, без сомнения, она будет довольно любезна и последует за мною в другую комнату.
В голосе вдовы слышался скрытый гнев. Элинор, пораженная этим, взглянула на нее с удивлением и сказала:
— Я пойду с вами куда вам угодно, мистрис Дэррелль, если только вы желаете со мною говорить.
— Так последуйте за мною.
Мистрис Дэррелль вышла из комнаты в сопровождении Элинор, прежде чем молодому человеку представилась возможность возразить. Вдова направила свой путь к хорошенькой комнатке, служившей спальною мисс Винсент. Обе женщины вошли в нее, и мистрис Дэррелль затворила за собою дверь.
— Мисс Винсент, — сказала она, взяв руку Элинор в свои руки, — я обращаюсь к вам с большею откровенностью, чем женщины обыкновенно оказывают друг другу. Я могла бы прибегнуть к дипломатическим уверткам и действовать против вас тайно, но я не до такой степени низка, хотя, сознаюсь, я могу унизить себя до многого, что достойно презрения для моего сына. С другой стороны, я имею высокое о вас мнение и нахожу откровенность самой лучшей политикой с вами. Мой сын просил вашей руки — не так ли?