Вчера журналистскую братию вытурили из Цецилиенхофа. Теперь я вряд ли еще раз увижу "Большую тройку".
Правда, генерал Карпов предупреждал меня, что на заседания Конференции журналисты не будут допускаться. Но я все же надеялся на чудо, на счастливый случай, на то, что встречу среди начальства кого-нибудь знакомого по фронту или уговорю офицеров охраны - в конце концов, Цецилиенхоф, как и сам Бабельсберг, находится в советской зоне оккупации помочь мне проникнуть в зал заседаний...
Но вчера я понял, что все эти надежды тщетны. У ребят из охраны лица становились каменными, как только я намекал на то, чтобы попасть хотя бы на антресоли зала заседаний и краем уха послушать, о чем идет разговор за круглым столом.
Лежа в постели, мокрый от жары, потому что спал под немецким пуховиком, я стал обдумывать свое положение.
Хорошо, говорил я себе, в первых двух корреспонденциях мне, по-видимому, удалось обойтись общими рассуждениями, сдобрив их кое-какими деталями, создающими эффект присутствия.
Но теперь все эти детали наверняка использованы и союзными журналистами. О чем же писать дальше? Первый день Конференции прошел, но что я знаю о нем?
Между тем в советских газетах уже объявлено, что Конференция началась, а в западном мире о ней уже и раньше знали по сообщениям об отъезде Трумэна в Европу!
Когда я проснулся и посмотрел на часы, было двадцать минут седьмого. Я встал, не спеша оделся, побрился и вошел в столовую минут через десять после того, как она открылась.
Однако большой зал на первом этаже был почти полон.
Кинематографисты еще не пришли, - значит, подумал я, никаких протокольных мероприятий утром не предполагалось. Но несколько знакомых лиц я все-таки разглядел.
За одним из столиков сидел черноволосый стройный молодой человек с сосредоточенным, неулыбчивым лицом, а напротив него - другой, постарше, широколицый и широкоплечий. Оба были в серой наркоминдельской форме. Теперь, после вчерашней съемки, я уже знал, что это наши послы в Соединенных Штатах и Англии - Громыко и Гусев.
За тем же столиком сидел Подцероб, первый помощник Молотова.
Все они о чем-то беседовали, но так тихо, что даже стоя рядом нельзя было бы расслышать ни одного слова.
Я подумал, что любая из фраз, которыми они обменивались, вероятно, могла бы стать темой моей будущей корреспонденции.
На мгновение у меня мелькнуло желание подойти, представиться и спросить, что происходило вчера на Конференции. Но это было бы, конечно, глупо. При той атмосфере секретности, которая окружала Цецилиенхоф, я попросту не добился бы никакого ответа, а впоследствии, может быть, получил бы и взбучку за неуместные вопросы.
"Карпов! - решил я. - Только Карпов может мне помочь! Надо увидеть его как можно скорее!"
Съев свою яичницу и запив ее стаканом кофе со сливками, я вышел на улицу.
Мои часы показывали без десяти восемь.
Я быстро добрался до того особнячка, к которому три дня назад подвез меня Карпов. С трудом удерживаясь, чтобы не козырять встречным офицерам, я подошел к часовому, показал ему "ПРОПУСК НА ОБЪЕКТ" и поднялся на второй этаж.
Карпов разговаривал по одному из двух телефонов, установленных на его столе. Кивнув мне, он некоторое время продолжал слушать своего собеседника, потом коротко сказал:
- Понял. До свидания, - и положил трубку на рычаг.
- Здорово, Михаиле! - То, что Карпов обратился ко мне столь неофициально, обрадовало меня. Я надеялся на доверительный разговор с генералом.
Опасаясь, что его могут куда-нибудь вызвать или позвонить по телефону, я быстро сказал:
- Василий Степанович! Я в отчаянии!
- В отчаянии? - удивленно приподнимая густые брови, переспросил Карпов. - Что так?
- Мое пребывание здесь просто бессмысленно. Меня никуда не пускают. В Цецилиенхофе мне удалось пробыть несколько минут, и то до начала Конференции. Этого достаточно для кинематографистов и фотографов, но не для меня... Я же писать должен!
- Значит, хочешь сидеть за столом переговоров? - сочувственно спросил Карпов.
- Не шутите, товарищ генерал!
- Жалеешь, что приехал? - На этот раз в тоне генерала не было сочувствия.
- Как вам сказать, Василий Степанович. Первые дватри дня я немало интересного повидал. Встречал Трумэна и Черчилля. Сталина видел вблизи. С английским корреспондентом сцепился. Немца любопытного узнал. Словом, впечатления были. Я отправил в Москву две статьи.
Но теперь, когда качалось самое главное, я ничего не вижу и не слышу...
Обращенный на меня взгляд генерала становился все более строгим и отчужденным.
- Василий Степанович, - умоляющим топом продолжал я, - представьте себе, вы командир дивизии, я - редактор дивизпонкп. Мне надо выпускать номер, а меня не пускают ни к вам, ни к комиссару.
- Ловишь меня, Воронов? - усмехнулся Карпов. - На прошлой пашен жизни ловишь? - Тем не менее взгляд его снова потеплел. - Только ловить меня бесполезно. Не мной порядок Конференции установлен, и но ыпе его менять.
- Но дело не только во мне! - воскликнул я. - Западные журналисты тоже ропщут, что их никуда не пускают!
- Вот, вот, - подхватил Карпов. - А ты бы хотел, чтобы наших пустили, а тех пет. Представляешь, какой крик поднялся бы?
- А если и тех и наших? - робко спросил я.
- На Конференция всякое может быть, - уже с досадои возразил Карпов. И споры и разногласия. Думаешь, твои западные коллеги будут ждать, когда договорятся?
Да они при первой же схватке шум на весь мир поднимут!..
В этом, конечно, был резон.
- Вы сами-то на вчерашнем заседании были? - попробовал я подойти к Карпову, так сказать, с другого конца.
- Нет.
- Что там происходило, не знаете?
- Не знаю.
- Значит, вам ничего, ну совсем ничего не известно?
- Мне известно, - снова хмурясь, ответил Карпов, - что Конференция должна решить будущее Германии.
Определить границы Польши. Обеспечить стабильный мир в Европе...
Но об этом я хорошо знал еще из решений Ялтинской конференции.
- Это, Василий Степанович, элементарно, - опасаясь, что мои слова обидят его, все-таки сказал я.
- Но не столь легко достижимо. Что же касается того, что происходило вчера на Конференции... Могу тебе сообщить... Договорились, что министры иностранных дел будут встречаться в первой половине дня и готовить повестку для каждого заседания Конференции. Даже самый осведомленный человек не может заранее сказать, что именно будет обсуждаться завтра, а что послезавтра.