Раздался пронзительный вой сирены. Ей ответила другая. Сигналя, лязгая включаемыми скоростями, машины с особым шиком развернулись и под несмолкаемое завывание сирен, с места набирая скорость, исчезли в облаках пыли.
Воронов пошел по направлению к стоянке, где ждала его "эмка". В его ушах все еще слышались голоса кричащих, перебивающих друг друга людей, звучал американский гимн, шумели автомобильные моторы, пронзительно, словно возвещая воздушную тревогу, вопила сирена.
За спиной он услышал возглас: - Простите! Одну минуту, сэр!
Воронов обернулся. К нему быстрыми шагами, почти бегом, приближался веснушчатый американец. Разбитая камера болталась у него на груди, а в руках он держал вороновскую "лейку".
"Черт побери. - мысленно выругался Воронов, - я же забыл о своем аппарате!.."
- Вы меня здорово выручили, сэр! - улыбаясь скавал американец. Позвольте представиться. - Он протянул Воронову руку. - Чарльз Брайт. "Ивнинг геральд".
Штаты. Вы ведь не американец?
- Легко догадаться по моему английскому, - с усмешкой ответил Воронов.
- О, ваш английский превосходен. Вы француз?
- Михаил Воронов, Совинформбюро, Советский Союз.
Американец крепко пожал протянутую ему руку, дважды сильно тряхнул ее и с недоумением посмотрел на Воронова:
- Бю-ро?..
Воронов сообразил, что произнес все это по-русски. Он повторил то же самое по-английски.
- Русский?! - восторженно воскликнул американец. - Спасибо, сэр... Как вы сказали?
- Воронов.
- Это имя?
- Фамилия. Зовут меня Михаил.
- Можно называть тебя просто Майкл? - с истинно американской непосредственностью спросил Брайт. - А меня зови Чарли. Легко запомнить. Все американцы - Чарли. Не знаешь, как зовут, называй "Чарли". - Он заразительно расхохотался.
- Хорошо, Чарли. Рад был тебе помочь. Давай камеру.
- Майкл, - неожиданно жалобным тоном произнес Брайт, - можешь съездить мне по физиономии. В колледже я занимался боксом, но сейчас стерплю.
Все это начало раздражать Воронова. Он не мог понять: паясничает американец, или говорит всерьез.
- Давай камеру, Чарли, - сухо сказал он, - скоро прилетит Черчилль...
- Уинни прилетит через час, - ответил Брайт, посмотрев на часы, - а в твоей камере заела перемотка...
Воронов не настолько хорошо знал английский, чтобы понять последние слова Брайта, но жалобная мина, с которой говорил американец, подсказала ему, что аппарат не в порядке.
Он решительно протянул руку. На этот раз Брайт покорно отдал ему камеру.
- Я отщелкал всю пленку, - виновато сказал Брайт.
Всю до конца. А с обратной перемоткой что-то заело.
Воронов попробовал покрутить ручку перемотки, но она намертво заклинилась. Очевидно, перфорация пленки соскочила с зубцов. Автоматическим движением Воронов хотел открыть камеру.
- Стоп! - неожиданно гаркнул Брайт, выхватывая аппарат из его рук. - Ты засветишь пленку! У меня вылетят из кармана пятьсот долларов. Ты хороший парень, Майкл, будь им до конца. Рванем сейчас в Берлин. В доме, где я живу, есть фотограф. Немец. Он проявляет мне пленку за блок "Лаки страйк". Через сорок минут мы вернемся, или я на твоих глазах сожру объектив этого проклятого "Спида". - Он тронул висевшую у него на груди разбитую камеру.
"Какого черта!.. - с раздражением подумал Воронов. - Ехать с этим растяпой в Берлин - значит наверняка прозевать Черчилля". Но, как старый фотограф-любитель, он понимал, что положение в самом деле безвыходное. Открыть камеру, не засветив отснятой пленки, можно было только в абсолютной темноте. Но и тогда пришлось бы отдать этому неудачнику всю пленку, в том числе и те несколько кадров, которые Воронов все же снял и которые могли ему пригодиться.
- Едем, Майкл, - умоляюще произнес Брайт, - будь союзником до конца!..
"Пропади ты пропадом!" - хотелось сказать Воронову, но он не знал, как перевести это на английский. Кроме того, растяпа Брайт искусно сыграл на союзнических чувствах. Воспользовавшись минутным замешательством Воронова, он уже тянул его к стоянке машин.
- Мой шофер не знает дороги, мы наверняка опоздаем, - бормотал Воронов на ходу.
- Твой шофер пока что может сделать бизнес и подбросить кого-нибудь за доллары или марки. Мы поедем сами...
Все дальнейшее произошло молниеносно. Старшинаводитель уже включил мотор, но Воронов крикнул ему:
- Жди здесь!
Лавируя между машинами, Брайт подбежал к стоявшему в отдалении "виллису". Водителя за рулем не было.
Брайт плюхнулся на сиденье, подвинулся, освобождая место Воронову, и повернул ключ зажигания, который, видимо, оставался в замке. Машина тронулась.
За всю свою жизнь Воронов не испытывал такой сумасшедшей езды. Брайт сидел не прямо или чуть склонившись к рулю, как обычно сидят русские водители, а откинувшись на спинку, чуть ли не развалившись. Покрытые рыжеватым пухом руки его небрежно лежали на рулевом колесе. Всей своей позой он демонстрировал залихватскую беспечность. Только губы были плотно сжаты, а глаза чуть сощурены.
"Виллис" мчался, почти не разбирая дороги, с ходу, как таик во время атаки, врезаясь в груды разбитых камней, подпрыгивая, словно самолет в первые минуты взлета или посадки. При этом Брайт оглушительно сигналил. Люди в военной форме и в гражданской одежде, едва завидев эту взбесившуюся машину, торопливо отбегали в стороны.
Воронову казалось, что прошло несколько минут, а машина уже ворвалась в Берлин и, не сбавляя скорости, мчалась по незнакомым ему улицам.
Резко затормозив чуть ли не на полном ходу, Брайт остановил машину около дома, не тронутого ни бомбами, пи снарядами.
- Приехали! - сказал он. Это было первое слово, произнесенное им с тех пор, как они сели в машину. - Четырнадцать минут сюда, - самодовольно продолжал Брайт. - Десять минут здесь. Четырнадцать обратно. Мы вернемся на двадцать минут .раньше, чем прилетит английский толстяк! О'кэй!