Над одной из дверей дома вттсела небольшая самодельная вывеска. На ней было написано: "Фотография. Ганс Гетцке".
- Я помог этому Гансу восстановить его бизнес. Это ведь наша зона. У вас частный бизнес, кажется, не поощряется, - быстро говорил Брайт. Гетцке обязан мне по гроб жизни.
Пинком ноги он распахнул дверь. Звякнул укрепленный над дверью колокольчик. Брайт, а за ним и Воронов почти вбежали в маленькую полутемную комнату-клетку, к тому же перегороженную прилавком. В противоположной стене виднелась еще одна дверь. Как только звякнул колокольчик, за прилавком появился немолодой худощавый человек в длинном пиджаке, похожем на пальто.
Положив на прилавок обе камеры - разбитую и целую, Брайт обрушил на фотографа поток слов. Он говорил поанглийски, время от времени вставляя немецкие слова.
Фотограф растерянно глядел на него, кивая головой, но, видимо, не понимая, чего хочет от него этот возбужденный американец.
- Погоди! - сказал Воронов, кладя руку на плечо Брайта. - В этой камере заела обратная перемотка, - продолжал он по-немецки, - нужно вынуть пленку, проявить ее и снова зарядить. Другая камера разбита. Не можете ли вы на день одолжить ему свою, тоже заряженную. В нашем распоряжении десять минут.
- Ну что? - нетерпеливо спросил Брайт, когда Воронов смолк, а немец мгновенно исчез за своей дверью.
- Все в порядке, насколько я понимаю.
- Тогда поднимемся ко мне, - сказал Брайт. - Я здесь живу. На втором этаже.
- Но какой смысл? - Воронов посмотрел на часы. - Мы должны выехать через десять минут.
- Тем более, - категорически заявил Брайт, направляясь к выходу.
"На кой черт я с ним связался? - выругал себя Воронов. - Зачем дал ему свою "лейку", верой и правдой прослужившую мне всю войну? Зачем поехал с ним сюда?"
Но делать было нечего, и он покорно поднимался вслед за Брайтом по грязной, давным-давно не мытой лестнице.
Судя по всему, Брайт занимал однокомнатную квартиру. В ней стояли небольшой столик, превращенный в письменный, и очень широкая кровать, прикрытая армейским одеялом. В углу - один на другом - громоздились картонные ящики. В них были то ли сигареты, то ли бутылки. На вешалке висели шинель и фуражка.
- Смешная квартирка, - сказал Брайт. - Кровать как пульмановский вагон.
Воронов выразительно поглядел на свои часы.
- Да, да, - заторопился Брайт, - сейчас отчалим. Погоди минутку...
Он подошел к стоявшему у стены комоду, открыл один из ящиков и, достав оттуда что-то, протянул Воронову:
- Держи. Тебе.
На широкой ладони лежали небольшие квадратные часы в металлическом браслете.
- Швейцарские, - с гордостью сказал Брайт.
Воронов почувствовал, что краснеет.
- У меня есть часы, - пробормотал он.
. - Швейцарские? - деловито спросил Брайт.
- Советские. Отец подарил.
- Почему ты не хочешь взять швейцарские? - попрежнему держа часы на протянутой ладони, спросил Брайт. - Что-что, а банки и часы у них самые надежные в мире.
- Спасибо, Чарльз. - Воронов все-таки чувствовал себя растроганным. Моя скромная услуга не стоит таких подарков.
- Кто говорит о подарках? - удивленно спросил Брайт, подбрасывая часы на ладони, - Купи! По дешевке.
У Бранденбургских ворот такие стоят две тысячи марок.
Отдаю за тысячу.
- Мне они не нужны. - Вместо растроганности Воронов уже испытывал раздражение.
- Бери за пятьсот. Ты хороший парень и здорово выручил меня. Мы же союзники.
- Нет!
- Тебе они просто не нравятся! Иди сюда!
На дне ящика лежало десятка полтора часов. Ручные, карманные, с браслетами, на ремешках...
- Бери любые, за одну цену. Как у Вулворта. Если нет денег, отдашь после.
- Мы опаздываем, - сухо сказал Воронов.
- Ну, как хочешь, - с обидой произнес Брайт. К удивлению Воронова, эта обида казалась искренней.
Он вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице, прислушиваясь, как Брайт возится с замком.
Два фотоаппарата уже лежали на прилавке: вороновский "ФЭД" и немецкий "контакс", приготовленный для Брайта.
Как только Воронов вошел, Гетцке торопливо заговорил с ним по-немецки.
- Что он лопочет? - спросил Брайт.
- Он говорит, что с твоим "Спидом-грэфиком" дело плохо. Надо менять объектив. Вряд ли можно найти его сейчас в Германии.
- А, черт! - воскликнул Брайт. - Придется выложить монету за новый.
- У Бранденбургских?
- Да нет! У наших фотокорреспондентов, - не поняв или не оценив язвительности вопроса, ответил Брайт. - Среди них есть запасливые ребята.
Об этом они говорили уже на ходу и усаживаясь в "ДЖИП".
"Странный парень",-подумал Воронов. Чем-то он был ему все-таки симпатичен. Чем именно? Может быть, оеззащитной растерянностью, с которой он глядел на свои разбитый аппарат? Или порывом искренней, даже восторженной благодарности,, охватившим его, когда Воронов предложил ему помощь? А может быть, просто ребяческой, улыбчато-веснушчатой физиономией? Но какова бестактность с часами! После нее Воронов с удовольствием отделался бы от Брайта.
Прежде чем включить зажигание, американец посмотрел на часы.
- Все в порядке, - сказал он. - У нас вагон времени.
- Пожалуйста, не гони, - угрюмо попросил Воронов.
- Боишься быстрой езды? - с добродушной усмешкой спросил Брайт, включая двигатель.- Но ведь ты храбрый Это у тебя ордена? - Он посмотрел на орденские планки на пиджаке Воронова и, не глядя вперед, тронул машину.
- Теперь у всех ордена, - не отвечая на вопрос, неприязненным тоном отозвался Воронов.
- У меня тоже есть, - увеличивая скорость, сказал Брайт.
- За что?
- А-а - мотнул головой Бражт, - не хочется вспоминать. Тащил на себе раненого командира полка. До медпункта. Жирный был боров!
- Это же подвиг!
- Какой, к черту, подвиг! Толстяк воооразил себя Патоном! Сначала выгнал меня из полка, а потом я же его тащил. Полез куда не надо. Видеть не хочу эту медаль.
Валяется где-то в комоде.
Воронов понял, что этот парень, очевидно, отведал пороха.
Брайт опять разогнал машину - ездить спокойно, с нормальной скоростью, он просто не умел.
- Как тебе понравился Гарри? - неожиданно спросил он, поворачиваясь к Воронову. То, что Брайт вел машину на такой скорости, не глядя на дорогу, пугало Воронова.