- Я... я не против... - пробормотал он. - Но раз вы задаете мне вопрос, вот мой ответ, - уже твердо добавил он, заставив себя собраться с мыслями, - Этот флот должен быть или потоплен, или разделен.
Черчилль тут же пожалел, что эти слова сорвались с его губ. Они были подготовлены на тот случай, если бы Сталин, прижатый к стене и вынужденный пойти на решающие уступки, попытался выторговать себе хоть чтонибудь. Только тогда надо было сказать эти слова, а вовсе не сейчас!
В зале наступила полная тишина. Члены делегации перестали собирать бумаги. Слышалось только непрерывное жужжание комаров.
- Вы за потопление или за раздел? - спросил Сталин, На этот раз голос его прозвучал резко. Выражение лица изменилось. Глаза были прищурены, а усы чуть приподнялись.
- Все средства войны - ужасные вещи... - сознавая, что говорит невпопад, опустив голову, глухо произнес Черчилль. Он поймал себя на том, что боится глядеть Сталину в лицо. Но не поднять глаза на Сталина значило признать свое поражение в этом мгновенно возникшем, неожиданном поединке.
Черчилль заставил себя поднять голову. Сталин смотрел на него по-прежнему спокойным, невозмутимо доброжелательным взглядом.
- Флот нужно разделить, - назидательно сказал Сталин. - Если господин Черчилль предпочитает потопить флот, - добавил он, улыбнувшись и обращаясь уже ко всем присутствующим, - то может потопить свою долю. Я свою топить не намерен.
- Но в настоящее время весь флот в наших руках! - воскликнул Черчилль.
- В том-то и дело! - с почти неприкрытым сарказмом, как бы радуясь, что до Черчилля дошел наконец смысл его слов, подчеркнул Сталин. - В том-то и дело! - повторил он. - Поэтому нам надо решить этот вопрос.
Черчилль посмотрел на Трумэна. Президент поправил галстук, дотронулся до своих очков с толстыми, в едва заметной оправе стеклами и неуверенно сказал:
- Завтра заседание в четыре часа.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
"ШУСТРЫЙ МАЛЬЧИК"
Прием, который советская делегация устраивала в честь участников Конференции, должен был состояться в зале, расположенном в одном из крыльев замка Цецилиеыхоф.
Когда Трумэн объявил заседание закрытым, первым из-за стола поднялся Черчилль. Тяжело ступая, он направился к двери, которая вела в рабочий кабинет английской делегации.
Минутой позже, видя, что Сталин вежливо ожидает, пока другие участники заседания встанут со своих мест поднялся и Трумэн.
Дверь перед Черчиллем распахнул Томми Томпсон.
В качестве охранника из Скотланд-Ярда он был прикреплен к Черчиллю, когда тот еще был рядовым министром.
Постепенно Томми превратился в нечто среднее между помощником и главным телохранителем британского премьера.
На полшага позади Черчилля шел Антони Идеи. "Первый денди Англии", как в свое время называли Идена газеты, человек, мягкий в обращении, на этот раз он готов был обрушиться с упреками на своего шефа.
До сих пор у него никогда не возникало такого желания. Свою нынешнюю государственную карьеру Идеи делал как бы под сенью Черчилля. Все его настоящее и будущее было связано с этим властным, своенравным, честолюбивым и по-своему ярким человеком. Идеи давно смирился с таким положением и никогда не помышлял о каком-либо бунте.
Но сейчас он чувствовал, что не в силах сдержаться.
Едва они очутились в рабочем кабинете британской делегации, Идеи, обращаясь к Черчиллю, воскликнул:
- Я не нахожу слов! Я удивляюсь вам, сэр!
Черчилль даже не обернулся. Он медленно шел по темно-синему ковру, покрывавшему весь пол рабочего кабинета. Приблизившись к письменному столу, стоявшему на другом ковре - сером, с розовыми узорами, - он неожидавно сказал:
- Странный стол, Антоны, не правда ли?
Стол и вправду был странный. Небольшой, из белого полированного дерева, со столешницей, опоясанной с трех сторон резными загородочками, он был бы уместнее в женском будуаре, нежели в деловом кабинете. Возле стола стояло кресло, обитое синим плюшем, но было просто невозможно представить себе, что грузный Черчилль может сесть в него и работать за этим декоративным столиком.
Слова Черчилля лишь усилили возмущение Идена.
"Как он может думать сейчас о такой ерунде!" - мысленно воскликнул Идеи.
- Я удивляюсь вам, сэр! - повторил он. - Неужели вы забыли, что вопрос о германском флоте был одним из ваших серьезных козырей!
- Забыл?.. - переспросил Черчилль. - Что вы, Антони! - сказал он, усмехнувшись. - У меня всегда была отличная память. В свое время я получил первую премию в Херроу за то, что прочитал наизусть примерно тысячу двести строк из Маколея. Это была книга о древнем Риме...
А вы смогли бы это сделать?
- Я читал Маколея, полагаю, вы в этом не сомневаегесь, - не принимая иронии Черчилля и еще более раздражаясь, ответил Идеи. - Но сейчас речь идет не о Маколее сэр! У нас не так много козырей в этой игре. Германский флот был одним из них. Мы могли пойти навстречу русским только в обмен на существенную уступку с их стороны. Я имею в виду репарации, Польшу, восточноевропейские правительства, - словом, все то, ради чего мы сюда приехали. Сталин грубо, бестактно поднял вопрос о флоте, а вы вместо того...
- "Бестактность - признак мужества", - прервал его Черчилль. - Это цитата, Антони, - снисходительно пояснил он. - Эти слова произнес кто-то из окружения Вильгельма Второго. Не помню, кто именно. Вы правы: меня стала подводить память.
"Он явно не хочет серьезного разговора, - подумал Идеи. - Никто и никогда не мог заставить этого самовлюбленного человека признать свою ошибку".
Все же он сделал еще одну попытку...
- Сталин застал нас врасплох, - с упреком сказал Идеи. - Он на это и рассчитывал. Грубый прием! Вам ничего не стоило ответить, что вопрос слишком серьезен и что нельзя решать его походя.
Черчилль молчал. Словно забыв об Идене, он медленно подошел к одному из стеллажей, установленных вдоль стен комнаты. Проведя рукой по корешкам книг с золотыми обрезами, Черчилль вытащил одну из них наугад.
Книга называлась "Портрет сенбернара". На обложке ее был изображен огромный пес с белой шерстью и массивной головой. Чем-то он напоминал самого Черчилля...