Еще долго шли по болоту. У меня опять полны сапоги грязи. Прошли еще семь километров от Псела и пришли в село Лютеньку. Это было первое село, где не было немцев. Нет там и наших войск. Как легко и радостно мы вздохнули в нашем родном полтавском селе, еще не оскверненном немецким сапогом. Нас приглашают в хату. Дают отведать украинского борща, угощают молоком, фруктами. Село Лютенька большое. Проходим на другой конец села и там ночуем. Первый раз за все время «путешествия» мы спим под кровлей.
С восходом солнца пошли на Зеньков. До него 25 километров. Прошли Лютеньку-Будище. Там позавтракали и снова идем. Идем по богатым и не совсем убранным полям Полтавщины. Красивый украинский пейзаж. И сюда, в эти замечательные края рвется наглый и лютый враг. Ноги едва переставляю. Правым сапогом сильно натер свою ногу. Преодолевая боль, иду. Пришли в Зеньковский райвоенкомат. Там один только капитан – представитель власти. Во дворе военкомата побрился. Пока ожидали обеда, приехала машина. С ней я уехал в Ахтырку и вечером был там. Беседовал с Щербиной, батальонным комиссаром, начальником авиаотдела Политуправления ЮЗФ. Рассказал ему всю историю с дивизией, как шли и кто пришел вместе со мной…
Игорь Косов, Игорь Новожилов
Октябрь сорок первого
Случилось мне, пишущему это предисловие, лет двадцать назад стать счастливым обладателем мышастого «Запорожца». Поздним зимним вечером после томительного оформления купли-продажи прежний владелец «горбатого», мой друг, перегнал машину во двор моего дома. Обмыли покупку. Друг уехал в свои Подлипки.
Утром я трепетно вложил ключ в замок зажигания. Стартер заныл, двор наполнился бензиновым перегаром – двигатель не желал заводиться. Мной овладело отчаяние.
Над машиной склонился крупный, улыбающийся мужчина: «Разрешите-ка, я вам помогу». Он сел на мое место, и двигатель радостно заорал, будто ждал его не дождался.
Мы представились. Это был Игорь Сергеевич Косов, сосед по дому.
Потом оказалось, что это удивительно интересный человек с необычной биографией ракетчика, архивариуса, редактора.
Поразили его цепкая профессиональная память историка и артиллериста, талант рассказчика, церемонная благожелательность к людям.
Он воевал в моих родных тверских местах в октябре сорок первого. Я мог встретить его там, под Лихославлем. Мне было тогда девять лет, ему – двадцать, и он был командиром взвода разведки гвардейско-минометного дивизиона.
Я понимал, что встретил редкого человека. Меня не оставляло чувство, что он – существо иного, более обширного мира, с другой шкалой ценностей, масштабом оценок. Откуда это? Может, от фатализма историка, который совсем молодым человеком с бесконечным везением и бесшабашной смелостью прогремел сквозь железо и грохот войны, может, это шло от его предков – отца, вышедшего из еврейского рода екатеринославских дамских портных, унтер-офицера первой мировой с полным георгиевским бантом крестов и медалей и шестью тяжелыми ранениями, от матери – урожденной Томилиной (Томилино, что по Казанке) и Пашковой (дом Пашкова, где Ленинка).
Я стал записывать его разговоры. Эти записки – слабая попытка оживить его речи, запоздалая благодарность за встречу с ним.
Война не отпускала Игоря Сергеевича. О чем бы ни шла речь, он сворачивал на войну. Его редкостная память, изощренная работой историка и редактора, воссоздавала жизнь того времени: фронтовой быт и отношения людей на войне.
В чудовищном военном круговороте старший лейтенант Косов жил – ел-пил, сражался, озорничал, общался с командующим фронтом, с полковником из особого отдела, со своим ординарцем. Все это вставало перед ним непрестанно. За его рассказами просвечивала персона главного героя – гармоничного человека, рожденного для садов блаженной Аркадии, судьбою призванного на вторую мировую.