В тот же день под вечер командир дивизиона послал меня в Кали-кино – к Ротмистрову за указаниями. Там я попал на военный совет. Его вел Ватутин. Обсуждалось, что будут делать немцы. Ватутин обратился ко мне: «Ты здесь самый младший, будешь говорить первым». Я стал отнекиваться. Он нажал: «Говори хоть глупость». Я сказал, что на месте немцев я бы, пройдя один мост в Медном, остановился в Марьине. Чтобы не переходить еще один мост за Марьином и не увеличивать риск вдвое. Ротмистров сказал: «Да ну, чепуху он говорит». Ватутин ему заметил: «Мы с тобой живем старыми понятиями. Навоевали их в другое время. А он воюет первый раз и приобретает новый опыт. И он, быть может, прав».
Так на другой день и случилось. Я стал уже понимать войну. Немцы тогда ходили только по шоссе. Явно нас покупали, брали на арапа.
А пока Ротмистров мне сказал: «Уводите дивизион за Тверцу». Дивизион отошел за Тверцу через медновский мост и встал через километра три – в леске около шоссе поблизости от Ямка.
Семнадцатого утром я был в Медном. Летают бумажки – и никого. Бригада Ротмистрова без боеприпасов. Их тылы за Колесными Горками, километрах в пятнадцати к Ленинграду. Увидели – бежит ничей боров. Ротмистров кричит: «Свинья хорошая! Стреляй». Дал мне свой маузер. Я выстрелил в борова. Стали затаскивать его в кузов. Слышим – грохот. Из-за поворота от Калинина появился немецкий танк. Мы рванули с места, не успев втащить борова. Ребята держат его за ноги, он болтается за машиной.
Мы удрали за поворот, вскочили на мост. Танк за нами не пошел. Может быть, это был дозорный основной танковой группы.
Этот боров меня спас. Мы отвезли его в рощу, где стоял дивизион. Свалили на землю, хотели опалить и разделать. Тут налетели штук тридцать «юнкеров». Стали бомбить. Сожгли зенитную установку, ранили человек пять. Я лежал рядом с кабаном. Бомба упала по другую сторону от него. Все осколки пришлись в борова, порвало ему всю спину. Я перебегал под бомбежкой, не успел лечь. Стоял на коленях – рядом разорвалась другая бомба. Килограммов пятьдесят. Увидел – поднялась стена. Все красное-красное, и я куда-то лечу.
Сильно контузило. Вся левая сторона: шея, щека, рука, левый бок – сплошной кровоподтек вишневого цвета. Левая рука не слушалась, как потом после инсульта. Стрелял из автомата без нее. На мне была хорошая венгерка. Пять или шесть осколков прорвали по касательной всю спину, но подкладка уцелела.
После бомбежки немцы двинули танки. Мимо нас по шоссе прошли на Марьино три группы танков по восемь штук. Я сидел совсем рядом от шоссе, за кустом. В люке переднего танка стоял офицер в черной кожаной куртке, черном берете, в белоснежной сорочке. Похоже было, что он сам себе очень нравился.
Рядом с нами, около Ямка, стоял гаубичный полк. Он был приписан к сто тридцать третьей Сибирской дивизии, которая шла с севера к Калинину. Опередив свою дивизию, полк пришел к нам к вечеру тринадцатого октября.
Когда мы отходили от Медного к Ямку, командир этого полка майор Прудников ушел влево в лес. Встал лагерем, выставил дозоры. Спокойно пережидал, пока не подошла его дивизия. Потом полк вышел из леса в полном порядке. Все побритые, в чистых подворотничках. Прудников был прекрасный офицер. Понимал развитие событий и что надо делать. Прудников позже погиб. Под Шаблином, почти при мне. Он сидел в избе, и мина разорвалась на подоконнике…
После того как немецкие танки прошли мимо нас на Марьино, командир дивизиона послал меня в обратную сторону, к Медному: «Поезжай. Выясни, что и как». Я мотнулся на машине со своими ребятами.
Метров через восемьсот на перекрестке перед медновским мостом встретил Ротмистрова, Кулешова и Конева. Конев этим утром семнадцатого октября прилетел на «У-2» и сел на поле. К нему перешло командование нашей группой. Конева я тут увидел в первый раз. Обсуждалось, как за танками не пустить пехоту. Конев сказал: «Надо подержать этот перекресток». Кулешов указал на меня: «Вот он и подержит». Дали мне два ручных пулемета.
На спуске с медновского моста лес не подходит к шоссе. Но там были какие-то песчаные карьеры, справа от спуска. В них мы и устроили засаду.
Немцы ехали на двух могучих дизелях, «маннах», метрах в десяти друг от друга. Рота, которая была нужна в Марьине, по шестидесяти человек в машине, вплотную, плечо к плечу.
Мы стали бить по брезентам. Каждая пуля находила цель. Раненые кричали – ужас! Живые рассыпались по кюветам и уползли назад. Нас не преследовали. Их потрясла неожиданность. Кроме того, вероятно, первыми пулями убило старшего офицера. А то бы мы так легко не отделались.