Вернулись к себе. Командир дивизиона приказал мне: «Забирай раненых и уматывай». У нас были раненые после бомбежки и Ка-мушкин после вчерашнего дня. А в обе стороны по шоссе – немцы. Я решил прорываться сквозь танки через Марьино. Погрузил раненых в машину. Камушкин, когда грузились, успокаивал: «Ребята, не торопитесь».
Разогнали полуторку перед Марьином так, что она аж стонала. Немцы уже повылезали из танков, ходят-бродят по деревне. Они никак не ожидали такой наглости. Мои артисты прямо с бортов шпарят из автоматов. Если бы кто из танкистов оставался в машине, то мог бы запросто шлепнуть нас из пушки. Но мы проскочили.
Около Торжка встретил авиационную часть. Там моих раненых перевязали, но брать не стали. Госпиталь был у Вышнего Волочка. Сдали раненых. Нас накормили, и мы уже под вечер семнадцатого вернулись в Колесные Горки, под Марьино.
Только здесь я как-то очухался: бой кончился. Семнадцатого был какой-то непрерывный кошмар. Все перепутывалось.
Но это было еще не все. В Колесных Горках я встретил офицеров из бригады Ротмистрова и нашего командира взвода подвоза Карпова. Он рассказал, что в Марьине у нас остались три машины взвода подвоза боеприпасов. Одна с продуктами, две – с боеприпасами, сверхсекретными снарядами «М-13». Они вошли в Марьино с одной стороны, немецкие танки – с другой.
Я решил эти машины угнать. Оставили свою полуторку в Колесных Горках, взяли с четверть ведра бензина. Отправились. Пришли ночью. Две машины завелись и уехали. Третья – никак. Немцы-танкисты сидят по избам, выпивают, поют. Один из них вышел по нужде и напоролся на моего старшего сержанта Бориса Бардецкого. Борис и застрелил этого немца из нагана. Немцы повыскакивали, стали палить прямо с крыльца из автоматов.
Я в это время сидел на машине, на ящиках со снарядами – вровень с кабиной – поливал бензином. Пожертвовал носовым платком. Мне, когда окончил училище, мать подарила двенадцать штук. В уголке каждого голубым вышила «И. К.» Намочил его бензином, поджег и спрыгнул сверху – на четвереньках прямо в кювет с водой. Как голову не сломал! Да как-то всегда обходится.
Ребята подожгли бак. У «ЗиС-5» бак под сиденьем. Открываешь бак, суешь намоченный в бензине платок, чиркаешь спичкой – и пошло!
Наши реактивные снаряды залетали по деревне! Взрываются! Танки в темноте стреляют трассирующими. Одна трасса прямо надо мной вошла в березу. А мы благополучно смотались.
Хорошо, что в деревне были один танкисты, да пьяные. От пехоты так просто нам бы не удалось уйти.
До Колесных Горок мы добежали минут за десять. Я был весь мокрый – прямо из канавы. Шофер полуторки Ионов спрашивает: «А ведро мне вернули?». Он был белобрысый, такой смешливый. Крутил громадные козьи ножки. Все норовил задавить собаку. Я ему запрещал.
После Марьина покатили опять в Вышний Волочек, во временный пункт управления. Обращаюсь к уже знакомому полковнику Рухл`е: «Товарищ полковник, я хотел бы у вас узнать, где мой дивизион?». Он сказал: «В районе Лихославля», – и показал на карте, как туда проехать. Туда я и добрался целой колонной часам к одиннадцати утра восемнадцатого октября, подобрав по дороге санитарную дивизионную машину и две машины с боеприпасами.
Наш дивизион и бригада Ротмистрова отошли с Ленинградского шоссе вбок, на Лихославль семнадцатого октября. Это был удачный ход. Немцы рассчитывали, что мы будем прорываться через их танки и пехоту на север. А мы нависли над ними. Немцы не могли идти на Москву, хоть дорога была открыта: мы оставались сзади.
В Лихославле мы были недолго. Девятнадцатого октября, обойдя Марьино слева, подошла сто тридцать третья стрелковая дивизия. Прудников был как раз из нее. Наш дивизион переподчинили дивизии. Она пошла на Калинин, обходя его слева, и в Шаблино, где Тверца впадает в Волгу, ухватилась за край города. Немцы тут же втянули свои части в город, и их танки ушли из Марьино.
В Лихославле грязь была страшная. Мои ребята добыли где-то мотоцикл «СМЗ». Я на нем джигитовал. Всего-то было двадцать лет. По грязи занесло, и я полетел в самую жижу. Встаю, а рядом останавливается зеленая «эмка». Из нее вылезает Ротмистров. Я стою по щиколотку в луже, весь обляпанный. Положение – глупее не придумаешь! Снимаю с себя ротмистровский маузер, из которого стрелял в Медном борова: «Товарищ полковник, возьмите: это ваш». Он сказал: «А вы, лейтенант, оказались тогда у Ватутина правы. Немцы не пошли дальше Марьина. Оставьте маузер себе на память».
Между прочим, прекрасное это оружие. Один раз стрелял я из этого маузера очень хорошо. Но это уже было на Волховском фронте, и это – другая история…