— А следовало бы пенять на историю… Пан Болеслав, я хотел бы обсудить с вами один важный вопрос.
— Сейчас? — удивился Берут. — Разве у нас не было для этого времени в Варшаве? И разве вы не участвовали в формировании нашей делегации, в заседании ее перед отлетом?
— Да, да, — закивал головой Миколайчик. — Но есть вопросы, которые задаются не на заседаниях, а только на исповеди.
— Я не ксендз, пан Миколайчик, да если бы и был им, то вы наверняка выбрали бы для исповеди другого. Я так полагаю.
— Но мы поляки, пан Болеслав. И вы и я. И есть страна, которой мы призваны служить оба: Польша! — Миколайчик произнес эти слова с несвойственной ему проникновенностью в голосе.
— Согласен, — сухо ответил Берут. — И что же?
— У меня просьба к пану председателю.
— Слушаю.
— Я бы просил вас сделать так, чтобы позиции членов делегации сохранились в тайне. Пусть будет известен лишь общий итог переговоров.
— Это еще зачем? Не понимаю. Во имя чего кто-либо из нас должен скрывать свои взгляды?
— Во имя Польши. Во имя ее души.
— Не трогайте душу Польши, шановный пан. Она и так достаточно изранена, — обрезал его Берут и пристально посмотрел на Миколайчика, желая проникнуть в тайный смысл его предложения. Ему показалось, что он догадался: — Боитесь, что поляки не простят вам, узнав, что вы были против расширения границ нашей страны?
Красные щеки Миколайчика стали совсем пунцовыми.
— Скорее беспокоиться надо вам, пан председатель, если поляки узнают, что вы во всем согласны с русскими.
— Пан Миколайчик, эта тема слишком избита, чтобы на нее тратить время. Надо думать, не ради нее вы начали со мной разговор за несколько минут до посадки.
— Именно ради нее, пан председатель. Поверьте, я забочусь не только о своей судьбе, но и о вашей, — настойчиво произнес Миколайчик. — Вы не верите, что я могу быть искренним с вами?
— Говорите по существу. Чего вы хотите?
— Но я уже сказал! Я полагаю, что на переговорах все мы должны высказать то, что думаем. Но это не значит, что потом надо все предать гласности. Ведь стенограмм, надеюсь, не будет?
— Вы боитесь стенограмм?
— Я ничего не боюсь, пан председатель, — обидчиво ответил Миколайчик. — Прошу запомнить: слово «бояться» произнесли вы, а не я.
— Ну и что же?
— А то, повторяю, что беспокоиться, или «бояться», коль вы предпочитаете это слово, скорее следует вам, если поляки узнают, что вы стали рупором русских.
— Даже если эти русские помогли нам возвратить родине ее древние земли?
— Это выгодно русским. А то, что выгодно русскому, не может быть выгодно поляку, и наоборот… — патетически воскликнул Миколайчик. — Пан Берут, неужели вы не согласны с тем, что сознание этой истины стало для поляков уже врожденным? Его не уничтожить щедрыми подарками — я имею в виду новые территории. Политик не может не считаться с чувством народа, которое воспитано не десятилетиями, а многими столетиями.
Наступило короткое молчание.
— Послушайте, пан Миколайчик, — сказал Берут, — вы меня заинтересовали. Кое в чем я согласен с вами.
— Потому что вы поляк! — торжествующе воскликнул Миколайчик. — Коммунист ли, социалист ли, но прежде всего поляк!
— Да, я поляк. И поэтому мне пришла сейчас в голову одна мысль. Вы правы: я видел и знаю много поляков, которые настроены антирусски…
— Их нельзя за это винить. Вспомните о разделах Польши, в которых участвовала Россия.
— Следовало бы уточнить: «царская Россия»…
— Ах, пан Болеслав, — прервал его Миколайчик, — ну, давайте хотя бы на эти несколько оставшихся до посадки самолета минут прекратим пользоваться марксистским жаргоном. Поговорим просто как люди, как человек с человеком.
— Мне трудно отделить понятие «человек» от его убеждений. Но… давайте попробуем, — неожиданно согласился Берут. — Так вот, хочу задать вам вопрос: почему я, повидав в своей жизни немало русских, готовых признать историческую вину дореволюционной России перед другими народами, очень редко встречал поляков с, так сказать, комплексом вины по отношению к России?
— Вину поляков?! — переспросил Миколайчик возмущенно. И тут же, вспомнив, с кем говорит, продолжал уже спокойнее, даже с сожалением: — Простите меня, пан председатель. Но вы опять пытаетесь смотреть в душу человека сквозь марксистскую призму. Даже если не пользуетесь коммунистической терминологией.
— Вот уж нет, пан Станислав! — с полуиронической улыбкой возразил Берут. — Скорее, я отступаю от марксизма, ведя разговор на предложенной вами платформе. И хотел бы услышать ответ на мой вопрос: почему?
— Но это же элементарно! Ответ кроется в истории, в исторических фактах. Я понимаю, в те годы, когда мы учились, вы занимались революцией. Каждый на моем месте может представить вам список злодеяний России по отношению к Польше. Я уж не говорю о разделах страны. А многолетняя насильственная ассимиляция поляков? Их хотели заставить забыть родину, забыть родной язык!..
— Я мог бы согласиться с вами и даже добавить, что угнетению и ассимиляции подвергались и другие национальности в царской России. Но вы хотите стереть разницу между Россией царской и советской. Вы упрекаете меня в незнании истории и готовы представить список несчастий, которые принесла Польше Россия. Но вы так и не ответили на мой вопрос: почему находятся поляки, которые не считают свою страну ответственной за раны, нанесенные Польшей России? Почему бы русским не помнить вечно о том, как поляки совместно с немецкими рыцарями захватили Киев? Как Болеслав Второй жестоко подавил, потопил в море крови народное восстание в том же Киеве? Как Казимир захватил Галицкую Русь…
— Но позвольте, все это было в допотопные времена, когда и Речи Посполитой еще не существовало!
— Ах, теперь вы говорите «допотопные»! Что ж, вспомним главную цель образования Речи Посполитой…
— Жажда поляков обрести собственное государство!
— Не спорю. А будете ли вы спорить против того, что агрессия против России была главной целью Люблинской унии, которая легла в основу создания Речи?
— Я знаю вашу биографию, пан председатель, и не могу понять, когда вы находили время… — с иронией начал было Миколайчик, но Берут прервал его:
— Я всегда был революционером, а значит, патриотом. А быть подлинным патриотом нельзя, не зная историю своей страны. Я тоже знаю вашу биографию и уверен, что при желании вы могли бы знать не меньше меня. Да и знаете вы все это, пан Станислав, только притворяетесь, что у вас отшибло память. Вы конечно же слышали о захвате Москвы поляками, о самозванцах, о прямой интервенции Речи Посполитой против Русского государства. А имя Сигизмунда Третьего вам ничего не говорит? Тогда, может быть, вы вспомните «смоленскую войну» и долгую оккупацию Смоленска поляками? Или Пилсудского забыли, который организовал нападение Польши уже на Советскую Россию в двадцатом году?.. Так вот, пан Миколайчик, я в третий раз задаю вам вопрос: почему, несмотря на все это, поляки для русских — братья-славяне, а для поляков русские, если верить вам…
Миколайчик быстро зажал уши и пробормотал:
— Снижаемся…
Действительно, давление воздуха в салоне резко изменилось. Берут посмотрел на альтиметр, прикрепленный к перегородке, отделявшей салон от пилотской кабины. Красная стрелка быстро ползла вниз. Полторы тысячи метров… тысяча двести… тысяча… восемьсот… Давление в ушах и впрямь резко возрастало.
— Продуйте себе… — крикнул Берут и показал на переносицу.
— Вы хотите сказать, мозги? — со злой иронией пробормотал Миколайчик.
— Да нет, что вы, шановный пан, носоглотку! Вот так! — И Берут, зажав двумя пальцами ноздри, резко выдохнул воздух.
От ушей отлегло.
— Спасибо, — сказал Миколайчик, повторив тот же прием. И после паузы произнес: — Вы, кажется, что-то меня спросили?
— Да. Я задал вам вопрос. Трижды. Но ответа не получил. Итак, пан Миколайчик, значит, всему были виной не царь, не колонизаторы, а русские? Просто русские? В том числе те, которые вместе с поляками пели «Варшавянку» в тюремных застенках? Те, которые свершили революцию в своей стране, объявили равноправие народов и предложили свободу Польше? Те, которые освободили ее от немецких оккупантов, а теперь отстаивают новые польские границы? И вы предупреждаете об опасности, которая якобы грозит мне, если поляки узнают, какую линию я отстаивал в Потсдаме?