— Я всегда хранил чувство признательности… — начал было Миколайчик, но Черчилль прервал его:
— Всегда?! Я вам скажу, что вы делали всегда! Вы спекулировали на наших разногласиях с Россией, и я вас предупреждал об этом еще в прошлом году в Москве! Вы забыли, что без нашей поддержки, без наших денег, наконец, вы и ваше так называемое «правительство» шатались бы по Лондону, как никому не нужные нищие-оборванцы! Вы вели свою дурацкую политику против России уже после того, как я в принципе договорился со Сталиным о новых польских границах! Вы забыли, что без помощи России ваша страна была бы давно стерта с карты Европы!
Он вдруг осекся, сообразив, что говорит то, о чем никогда не говорил вслух, — превозносит роль Советов в деле освобождения Польши…
Черчилль ненавидел Россию и вместе с тем отдавал должное ее силе, ненавидел Сталина, но не мог не считаться с его умом и волей. И вот теперь, мысленно сопоставив со Сталиным этого надутого индюка, мелкого интригана, эту пешку в игре великих держав, потомок герцогов Мальборо не мог удержаться от того, чтобы не высказать ему всей правды.
Униженный, оскорбленный Миколайчик хотел было напомнить этому полураздетому, разъяренному господину, что всегда старался быть лояльным по отношению к нему, но против своего желания съязвил:
— Никогда раньше я не слышал от вас, сэр, таких признаний относительно России, и мне кажется…
— Мне наплевать, что вам кажется! — прервал его Черчилль. — Мое отношение к большевикам известно всем и каждому, но я признаю за ними такое качество, которое полностью чуждо вам, — благородство! А теперь все, аудиенция окончена, можете отправляться ко всем чертям! Вы человек без чести, без чувства благодарности, без ответственности за свои слова!
Тяжело дыша, Черчилль сел на кровать, демонстративно отворачиваясь в сторону от Миколайчика, Это было уже слишком, даже для Миколайчика.
— Я сейчас уйду, мистер премьер-министр, — глухо сказал он, чувствуя, что не в силах даже вынуть из кармана платок, чтобы вытереть пот с лица. — Но уйду с чувством полного недоумения. Ведь вы даже не сказали, в чем меня обвиняете!
— Ах, святая простота! — снова входя в раж, воскликнул Черчилль, хватая лежавшую на краю пепельницы сигару. — Он не знает! Тогда я вам скажу: вымаливая себе пост премьера, вы знали, что вам надо делать! Вы интриговали, плели свою паутину, как паук, добились того, что по нашему настоянию стали вице-премьером уже не «правительства» без народа и территории, а реального польского правительства. И теперь, когда от вас требовалось только одно — заявить о решительном несогласии с Берутом, вы публично облобызались с этим сталинским ставленником, выбили из наших рук главную козырную карту.
— Вы не правы, сэр, — напрягшись всеми своими мускулами, в первый раз позволив себе повысить голос, твердо произнес Миколайчик.
Такой ответ показался Черчиллю наглостью. Он сделал несколько затяжек и положил сигару.
— Я не прав?! — возмутился он, снова поворачиваясь к Миколайчику и меряя его взглядом. — Вы еще смеете…
— Да, сэр, я позволяю себе утверждать это. И если вы дадите хотя бы десять минут…
— Даю вам три! И ни минуты больше!
— Хорошо, сэр. Итак, ваше недовольство вызвано, как я понимаю, тем, что я не вступил в полемику с Берутом на совещании министров иностранных дел.
— Именно! — крикнул Черчилль. — И этим лишили нас возможности заявить, что в польской делегации имеются разногласия! А это и был наш козырь в борьбе со Сталиным.
— Понимаю, сэр. Но разрешите вопрос. В Польше предстоят выборы. Так? Как вы полагаете, проголосовал бы хоть один поляк за человека, который — единственный во всей делегации — открыто возражал против расширения территории Польши? Против того, чтобы урезать экономический потенциал Германии? Против того, чтобы ее новая граница с Польшей была бы минимальной?.. Вы можете отвечать или не отвечать мне — как вам угодно. Мои три минуты истекли, я ухожу.
— Погодите, — хмуро сказал Черчилль. Он снова взял с пепельницы сигару и, раскуривая ее, пробурчал: — Можно было договориться, чтобы ваша вчерашняя встреча с министрами считалась бы секретной.
— С кем «договориться», сэр? С Берутом? Я пробовал. И встретил категорический отказ. Может быть, мне следовало договориться с Молотовым?
Последние свои слова Миколайчик произнес с явной насмешкой.
Черчилль сосредоточенно молчал, глядя на кончик своей сигары. Сейчас он уже понимал, что аргумент Миколайчика заслуживает внимания.
— Как я понимаю, сэр, — продолжал Миколайчик, чувствуя, что с трудом, но выплывает на поверхность из пучины шквальных волн, обрушенных на него Черчиллем, — больше того, убежден, что буду нужен вам, если одержу победу на выборах и займу подобающий пост в новом польском правительстве.
— Нам нужен там надежный и разумный человек, а не флюгер, — не меняя угрюмого тона, проговорил Черчилль.
Но тут Миколайчик сам перешел в наступление.
— Я вынужден был, сэр, выслушать ваши упреки — столь же горькие, сколь несправедливые, потому только, что понимал: когда все разъяснится…
Черчилль презрительно фыркнул.
— Что разъяснилось? То, что мистер Миколайчик достаточно позаботился о собственном благополучии, подняв руки вверх перед Берутом и его компанией?
— Но Париж стоит мессы, сэр! Если вы хотите, чтобы на выборах победили не коммунисты, а демократы, в данном случае — ваш покорный слуга, то из чисто тактических соображений…
— Вы пришли ко мне на ночь глядя, чтобы оправдываться?! — снова повысил голос Черчилль. — Могли бы сделать это и завтра. Я как-нибудь пережил бы эту ночь.
— Завтра утром вам предстоит встреча с Берутом, — сказал Миколайчик, игнорируя уничижительный тон, каким Черчилль произнес свои последние слова.
— Значит, вы подняли меня с постели, чтобы напомнить об этом?
— Нет, сэр. Я пришел, чтобы помочь вам. Вот… — и Миколайчик протянул Черчиллю папку, которую до того держал под мышкой.
— Это еще что такое? — глядя на папку, настороженно спросил Черчилль.
— Данные, сэр. Исчерпывающие аргументы против требований берутовских сторонников. Я привез их с собой, но не мог использовать по причине, которую уже изложил… Но вы…
— Дайте сюда! — Черчилль бросил в пепельницу сигару и, резко протянув руку, почти вырвал, папку у Миколайчика.
В ней лежало несколько отпечатанных на машинке листков.
— Вы не могли передать мне это раньше? — не поднимая головы, произнес Черчилль, перелистывая содержимое папки.
— Я вез эти материалы для себя, и, конечно, они были в польском изложении. А когда выяснилось, что самому мне не придется воспользоваться ими, понадобился перевод на английский. Для вас. Это потребовало времени. Не мог же я доверить перевод таких документов первому встречному?
— Здесь написано, — буркнул Черчилль, глядя в текст, — что на землях, которые Берут требует для Польши, проживает восемь миллионов немцев. А Сталин считает завышенной даже цифру в полтора миллиона. Чем мы можем доказать правильность ваших данных?
— Есть такой шутливый рассказ, сэр, — пожимая плечами, ответил Миколайчик, — анекдот, конечно. Учитель географии спрашивает гимназиста, сколько звезд на небе. Тот без запинки называет гигантскую цифру с точностью до единицы. «Чем вы можете это доказать?» — спросил удивленный учитель. «Пересчитайте сами, пан учитель, и вы убедитесь, что я прав», — ответил гимназист.
— Вы полагаете, что Сталина можно убедить этими гимназическими шуточками.
— А как он докажет правильность своих данных? — возразил Миколайчик. — Во всяком случае, это потребует долгого времени. Да и после того утверждения Берута и русских можно продолжать оспаривать. С нашей помощью, разумеется. К тому же, как вы можете видеть, это далеко не единственный аргумент.
Черчилль торопливо проглядывал страницы. Каждое возражение против новых польских границ имело подзаголовок: «Потеря Германией земель по Одеру вызовет голод»; «Примеры времен первой мировой войны»; «Экономическое бремя ляжет на оккупационные державы»; «Поляки окажутся не в состоянии освоить новые территории»; «Создание обстановки вражды между Германией и Польшей»; «Невозможность справедливого решения вопроса о репарациях»; «Линия Керзона и Россия»…