Оставшиеся в живых бойцы 38-го дивизиона были отправлены в Москву. Анатолий получил направление: «Сержант Потапенко назначается машинистом бронепоезда № 1». Он думал тогда: «Сумею ли я быть в бою таким же, как дядя Володя?»
— У реверса сержант Потапенко, — каждый раз докладывал он новому командиру бронепоезда, когда заступал на смену. Рядом с ним — новые боевые товарищи: тезка и земляк Толя Алексеев и кочегар Саша Акакиев. Они сдружились, сработались. Понимали друг друга с полуслова.
И вот румынская земля, город Плоешти. Эскадрилья пикирующих бомбардировщиков обрушилась на бронепоезд. Страшный удар словно бросил Анатолия в бездну. Он очнулся, ударившись о землю. Адская боль в ногах и руках. Будто чугуном налита голова. Когда открыл глаза, увидел, что бронепаровоз разваливается на части. Мелькнула мысль: «Прямое попадание бомбы» — и снова тяжелый туман. Потом госпитали: бухарестский, грозненский… Ноги и руки в гипсе. Семь осколков в теле. Долгие месяцы борьбы со смертью. И вот одиннадцать госпитальных месяцев позади. На Анатолии новое, с иголочки, обмундирование, под мышкой новенькие костыли. Его направили на восстановление Сталинграда.
Вот что писала в те дни «Сталинградская правда»:
«Каждое утро на паровоз поднимается с костылями в руках молодой человек в солдатской гимнастерке…»
Так продолжалось целых два года. Каждое утро бывший машинист бронепоезда челябинец Анатолий Потапенко так начинал свой трудовой день. Это было очень нелегко. Парни из экипажа сделали ему скамеечку — одна нога у Анатолия короче на четыре сантиметра. Всю смену он простаивал у реверса. Его паровоз расчищал завалы, завозил прибывшее оборудование, строительные материалы.
Прошел еще год. Наконец врачи разрешили ему ходить без костылей. Потапенко вернулся на родной Урал и стал водить мирные эшелоны.
Г. Королев
Дороги солдата. Б. Пинегин
В 1942 году я закончил Челябинское ремесленное училище связи № 14. Мы, монтеры-линейщики, следили за исправностью линий. Скоро мои ребята-однокашники забузили: наши бьются насмерть под Сталинградом, будем и мы проситься на фронт. И вот мы пишем в военкомат одно заявление за другим. В конце концов добились своего: троих, в том числе и меня, в январе 1943 года призвали. Но вместо Сталинграда я попал в челябинские Красные казармы, на снайперские курсы.
Помню, выводил нас старшина для занятий на Миасс, к зданию, на месте которого сейчас находится филармония. В руках у нас снайперские винтовки. Мороз порядочный. Мы лежим на льду (тогда к мосту свозили глыбы льда с тротуаров). И ноги до того заколевают, что начинаешь стучать ботинками по льду. Старшина ворчит: «Не шевелись, ты же убитый. Снайпер должен без движения лежать час, надо будет — два!» Было нам по 17 лет, и очень хотелось попасть на фронт, бить проклятого врага.
Как-то утром старшина выстроил нашу группу и скомандовал: «У кого восемь классов и больше — выйти из строя!» Оказалось нас человек восемь. Так мы попали в Урюпинское пехотное училище, эвакуированное в Пермь. Через шесть месяцев мы — добровольцы — в составе маршевой роты в новеньком обмундировании были направлены под Курск.
В это время под Курск из-под Сталинграда пришла 75-я гвардейская стрелковая дивизия. Почетное наименование она заслужила там. В нее нас и включили. Я смотрел на бойцов-гвардейцев, как на старших братьев, и равнялся на них во всем. С этой дивизией и прошагал не одну сотню километров по Украине. Продвигались мы, в основном, вдоль железной дороги, форсировали реки под бомбежками и обстрелами.
А начиналось все так. Наши войска взяли Орел и Белгород. С боями мы продвинулись километров на сто пятьдесят в направлении Сумской, затем Черниговской областей, участвовали в тяжелых боях под Бахмачом. Хорошо помню свой первый бой. Бежим по кукурузному полю, кругом свистят пули. Все бегут — и я бегу. Все стреляют — и я стреляю. Вперед!
В Нежин наш полк ворвался первым. Москва салютовала в честь нашей дивизии, она стала называться Бахмачско-Нежинской.
В числе первых мы подошли к Днепру. Сейчас места, где шло форсирование, затопило морем. Нам пришлось переправляться два раза. Вот здесь было трудно. Противоположный берег высокий, с него все пристреляно. А на нашем только кустарник да камыш. Мы начали готовиться к переправе. Раздобыли лодки, штук пятнадцать. Саперы разбирали старые домишки в ближних деревнях, сбивали плоты из бревен и досок.