А за окном снова бушевала стихия, завывал ветер, по окнам лупили струи дождя. Я улёгся. Мама погасила свет, и как только родители ушли к себе, об оконное стекло шлёпнулось что-то чёрное. Может, это был просто кусок рубероида, сорванный ветром с какой-нибудь крыши, но мне снова сделалось страшно, как во сне. Я, не помня себя от ужаса, выскочил из постели и бегом в комнату родителей. Забежал, захлопнул дверь, стою и дрожу от страха. Слышу папин голос:
— Ну что опять?
А я говорю:
— Можно, я тут, на диване, лягу?
— Ты что, совсем спятил? — спрашивает папа. — Отчего это у тебя вдруг страхи какие-то?
— Да ладно, Серёжа, — говорит мама, — пусть лучше ложится здесь, а то ведь не даст нам поспать. Утром поговорим.
Потом сказала мне:
— Забери оттуда подушку и одеяло. Ложись на диване и нам тоже поспать дай.
А мне страшно идти в ту комнату. Я и говорю:
— Я так лягу, без подушки. И одеяла не надо — тепло.
— Так и скажи, что трус! — говорит папа. — А то «тепло».
Мама встала и принесла одеяло и подушку:
— На, возьми. Ложись и дай нам поспать.
Я улёгся, но заснуть долго не мог. Всё ворочался с боку на бок, поправлял подушку, одеяло. Уснуть удалось лишь под утро.
Опять снилась такая же чертовщина. Снова я шёл по улице — по проспекту Гагарина. Куда и зачем шёл, тоже непонятно. День на улице, но прохожих всё равно нет. Везде лужи от дождя. Смотрю, а около продуктового магазина опять стоит этот тип в чёрном балахоне. Меня ждёт.
В этот раз я не стал убегать, потому что разозлился. Иду, значит, прямо на этого дядьку и гляжу на него со злостью. Дядька поворачивается ко мне спиной и быстро идёт прочь. Я бегом за ним — дядька тоже прибавил ходу, но я всё равно бегу быстрее, чем он. Я ему кричу:
— Стой, гад! Не уйдёшь! — и с разбега врезаюсь в него сзади, чтобы сбить с ног, и… просыпаюсь — на полу, около дивана.
Слышу, папа ворчит:
— Совсем с ума спятил. Так поспать и не дал. Что ты бушуешь? То какие-то страхи, то гад какой-то. Какой гад? Кто не уйдёт? Куда не уйдёт?
А мама:
— Да, ты прав, Серёжа. Надо его к доктору сводить.
К утру ветер на улице утих. Дождя тоже не было. Папа с мамой ушли на работу. Мы ещё не успели сесть завтракать, когда в прихожей раздался звонок. Бабушка пошла открывать дверь. Оказалось, пришёл Тимка.
— Тимур? — удивилась бабушка. — Что это тебя в такую рань привело?
Тимка говорит:
— Здрасте, тёть Аня. Можно войти? Мне нужно поговорить с Сашей. Прямо сейчас, срочно.
Тимка был явно чем-то встревожен. Совершенно чёрные зрачки его глаз будто светились от возбуждения. Он говорит мне:
— Сань, есть разговор. Пошли в твою комнату.
— Пошли, — говорю. — А что за разговор-то?
— Там расскажу, только ты не думай, это всё по правде было.
— Что было-то… по правде?
— Погоди, не торопись. Сейчас всё узнаешь.
Мы ушли в мою комнату, Тимка прикрыл дверь, повернулся и… замер. Я смотрю на него и ничего не понимаю:
— Ты чего? — спрашиваю, а он стоит и на кровать показывает. Я поворачиваюсь, смотрю… и чуть не падаю в обморок: на моей кровати лежит тот самый чёрный балахон.
Я просто обалдел. Стою, боюсь двинуться с места. Тимка не побоялся, подошёл к кровати, рассматривает прикид. Говорит мне:
— Саня, надо срочно позвать Кирилла. Можешь не рассказывать, что тебе снилось. И так всё ясно. У меня такая же история. Да, вот ещё что, к этому даже не прикасайся. Я дома дотронулся — и эта штука исчезла.
«Ага, — думаю, — буду я дотрагиваться, как же». Я и подойти-то боялся, не то что дотронуться.
Тимка достал из кармана куртки сотовый телефон и вызвал Кирилла:
— Кир, давай срочно сюда, к Рябининым! Тут такое! Короче, приходи, сам увидишь. Кстати, что тебе снилось?
— …
— Странно, а мне и Саньке один и тот же сон, по ходу, снился. Мужик в чёрном балахоне и без лица, а может, и не мужик даже.
— …
— Короче, это не просто снилось. У Рябинина остался его прикид. У меня тоже оставался, но исчез.
— …
— Ага, ждём.
Тимка положил телефон в карман куртки и говорит:
Сейчас здесь будет. Знаешь, Сань, у меня такая же заморочка вышла. Сначала приснилось, что я иду по проспекту Гагарина, а этот верзила стоит около магазина. Короче, не просто так стоит, а зацепить меня хочет. «Ну, — думаю, — если хочет, пусть попробует». Эх, жалко, что проснулся. Уснул снова, а утром просыпаюсь — тряпка эта на полу валяется. Хотел поднять, чтобы рассмотреть получше, дотронулся, а она исчезла.