Но как только Великий Нежить оказался расколдованным, он тут же попытался удрать. Он взвился на несколько метров ввысь и начал таять в воздухе. Нет, удрать он не успел. Это уже Вовка подсуетился. Вовкины глаза вспыхнули, как только что вспыхивали у Кирилла, и Великий Нежить… Нет, он не превратился в камень, он… взорвался, озарив окрестности яркой голубой вспышкой. Во все стороны разлетелись горящие ошмётки какой-то смердящей гадости. Эти клочки кипели, бурлили на мокрой земле, постепенно испаряясь…
— Блин!!! — закричал Кирилл. — Вован!!! Что же ты наделал!!!
— Отомстил за Гелю… — сказал Вовка.
Когда я услышал это его «отомстил за Гелю», у меня будто что-то оборвалось внутри. Я понял, почему Вовка плакал — там, у магазина. Я понял, почему он не хотел ничего мне рассказывать … Мои ноги стали как ватные. Всё вокруг закачалось и закружилось. Небо и земля словно поменялись местами. Потом был глухой удар спиной о землю — и всё…
Глава 12. Четверг
Очнулся я уже дома, в своей постели. Долго не мог понять, что происходит и почему я не в школе. Ведь часы, что висят над моим письменным столом, показывали почти двенадцать часов, а в школу я хожу к восьми.
За окном снова бушевала стихия. По стёклам бешено колотили струи дождя, завывал ветер. Где-то лязгал под напором ветра лист железа, оторванный, наверное, от крыши одного из соседних домов.
Мысли в голове путались: «Какой сегодня день? Может, выходной? Ну да, была же суббота, и мы ходили на базар. Стоп!..»
Я вспомнил все события: Артём, Лукоморье, Котофей Иваныч, сон, балахон на кровати… — вспомнил всё. Нестерпимой болью резанули душу всплывшие в памяти Вовкины слова: «Отомстил за Гелю».
Я хотел встать, но не тут-то было. Стоило мне приподняться и сесть в постели, как тут же какая-то сила вновь опрокинула меня на подушку. Голова, руки, ноги, стали казаться тяжёлыми, будто налитыми свинцом.
Я так и лежал и смотрел в потолок, а потолок словно кружился вместе со мной, с моей кроватью, с комнатой. Я дождался, когда это кружение пройдёт, и снова попробовал встать. Со второй попытки получилось.
Я сначала просто сел на краю кровати, спустив ноги на пол. Посидел так, дождавшись, пока комната не перестала качаться перед глазами. Потом нащупал ногами тапочки и, не нагибаясь, чтобы не упасть, вставил в них ноги. Встал. Ноги были сильно ослабевшими, но стоять было можно. Немного кружилась голова, немного покачивало, но я всё-таки вышел в гостиную.
В гостиной в кресле со своими газетами и журналами сидел дедушка. С кухни доносился звон посуды, шум текущей из крана воды. «Бабушка моет посуду или готовит обед», — подумал я.
Увидев меня, дедушка удивился и говорит:
— Опамятовался?! А доктор сказала, что неделю прохвораешь.
Я удивился. Спрашиваю:
— Какой ещё доктор?
— Наш, участковый, — ответил дед.
Я ещё больше удивился: «При чём, — думаю, — доктор?» Ну ладно, спрашиваю:
— Деда, а бабушка обед готовит?
— Обед. Скоро будет готово.
Бабушка, услышав наш разговор, пришла из кухни в гостиную. Увидав меня, она всплеснула руками:
— Ах ты, батюшки! Да кто ж тебе позволил вставать-то?! Доктор велела лежать неделю, а ты встал! Ну-ка в постель! Живо!
Дедушка ей:
— Да ладно тебе, Анна, на внука наезжать. Разве ж пацан улежит в постели, коль опамятовался. Дай ему поесть хоть, что ли. Третий день уж ни крохи во рту не было.
Я просто обалдел. Спрашиваю:
— Как это, третий день?!
— Ну, а который же? — говорит бабушка. — Со вторника в беспамятстве, а теперь уж четверг. Сам посчитай.
Вот это был нежданчик… четверг… «Это сколько же я уроков пропустил? — пронеслась в голове мысль. — Четыре дня, если считать с понедельника. Только отметки исправил, стал хорошо учиться, и на тебе, снова отстал. Снова придётся догонять».
Но эта мысль сразу стала пустячной, ушедшей на самый последний план. Её затмила другая, ещё более горькая, точнее, страшная мысль: «А Геля навсегда отстала. Не видать ей больше школы. Ничего уже не видать…»
Эта беда затмила собой вообще всё. Нет теперь Гели на белом свете. Никогда больше она не придёт на сбор, никогда я больше не услышу это её «интересненько» или «ясненько». Я вообще никогда больше не услышу её голоса. В этот момент я понял, ощутил всей душой, что означают слова «невосполнимая утрата», «трагедия».
К горлу подкатил горький комок, на глаза навернулись слёзы. Я убежал в свою комнату, упал в постель и, зарывшись лицом в подушку, заревел.