– Эту убирать?
– Эту-то?.. Вроде никчемушная. Убирай.
Он снова принялся ширкать ножовкой.
– А вот мясо ты привез, – как бы невзначай сказал отец, глядя куда-то в сторону. – Это у вас заказы, что ли?
– Заказы, батя, – кивнул Плетнев.
– В военкомате? – уточнил отец.
Те три промороженных и завернутых в газеты оковалка, что Плетнев привез из Москвы, не имели отношения ни к каким заказам и ни к каким военкоматам. Их Зубов достал у своего знакомого рубщика. Громыхало Зубов вообще умеет отношения налаживать… вот и рубщик у него, например, свой. На прилавке одни кости с желтым салом… а Зубов спускается в подвал – а там отборные окорока, филеи и вырезки. Чуть дороже, конечно. Но ненамного. Он и чай хороший приспособился где-то добывать. Умеет… Но как-то не хотелось все это отцу растолковывать.
– Ну да, – вздохнул Плетнев, ширкая пилой. – В военкомате.
Отец молчал, пока отпиленная ветка не упала. Потом вздохнул.
– Богатые заказы, ничего не скажешь. Подкармливают, значит, вашего брата… Ну ничего, говорят, к Олимпиаде в Москву что-нибудь подкинут.
– Говорят, – согласился Плетнев.
– Подкинут, – твердо повторил отец. – Нельзя же лицом в грязь ударить!..
Ветка упала.
– Верхнюю тоже убирай. – Отец молча следил, как он пилит; потом спросил недовольно: – Что ж, так и будешь на писарской должности всю жизнь?
– Почему на писарской?
– А на какой же? Бумажки-то перебирать.
– Ну, пап, – примирительно сказал Плетнев. – Военкомат – он и есть военкомат. Тоже ведь нужная работа. Армия большая.
Он отмахнулся:
– Не знаю… Что за офицерство такое – писарем на побегушках! Говорил я тебе – иди в авиационное! Летал бы сейчас, человеком был!..
Плетнев молча допилил ветку. Постучал по соседней.
– Эту пилить?
Отец присмотрелся.
– Оставь… Вон до той дотянешься?
Плетнев полез выше.
– А в магазинах как? – хмуровато спросил отец.
– Да не очень, – ответил сын, подбираясь к намеченной ветви. – Очереди. В Москву черт-те откуда за продуктами едут… Знаешь анекдот: что такое – длинное, зеленое, пахнет колбасой?
Отец предварительно улыбнулся и сказал:
– Ну?
– Тульская электричка…
Отсмеявшись, вздохнул:
– Тут та же песня… Знаешь, какая у нас колбаса самого высшего сорта?
И сощурился, хитро глядя. Плетнев знал, но ему не хотелось отнимать у него радость.
– Ну, какая?
– Первая конная имени Буденного! – отрезал отец, чтобы с удовольствием принять смех сына. Потом вздохнул. – Конечно, что говорить… Заказы – дело большое.
Из распахнутого окна веранды выглянула Валентина.
– Саша! Иди скорей! Лиза звонит!
Улыбаясь, Плетнев молча допиливал ветку.
– Слышишь, нет?! – не унималась она.
– Слезай уж, чего ты там валандаешься! – сказал отец.
Когда Плетнев вошел в комнату, Валентина в цветастом платье стояла у стола. Косу она уложила вокруг головы, а сама была румяная и розовая как молочный поросенок.
– Да ты что?! – говорила она в трубку. – Вот это да!.. Поздравляю!.. Ну все, вот тебе Саша…
– Валька! – удивленно сказал он, оглядывая ее. – А ведь ты уже невеста!
Она фыркнула и покрутила пальцем у виска.
– Опомнился!
Плетнев закрыл мембрану ладонью.
– Ты как с братом разговариваешь! Между прочим, я тебя просил не говорить, что я приехал! Все равно я завтра уезжаю!
– Я и не говорила! – нахально соврала она.
– Ага, не говорила!.. – нехотя поднес трубку к уху. – Алло!
* * *
Они медленно шли по неширокой тихой улочке, на которой Плетнев вырос. Справа в прорехах садовой зелени виднелась где голубая, а где сине-черная глыба моря. Там, где к ней приближалось закатное солнце, глыба кипела золотом.
Он посматривал на Лизу и понимал, что она осталась такой же милой, какой была прежде. Курносая круглолицая девушка двадцати двух лет. Несколько трогательных детских веснушек. Стриженые светлые волосы. Взгляд открытый, ясный, наивный. Ни дать ни взять – комсомолка. Но говорит немного игриво, по-женски. Иногда ни с того ни с сего обижается… Что-то рассказывает – так, будто он должен быть в курсе всех последних местных событий… громко поражается, если вдруг Плетнев чего-то важного не слышал.
Говорила Лиза быстро, горячо, спеша удивить его новостями – но все сказанное казалось Плетневу заранее известным, и оттого, что приходилось подтверждать ожидаемое ею удивление кивками и улыбками, ему вовсе не становилось радостно, а, наоборот, томила неясная тоска.
Да и вообще он не чувствовал радости от встречи – ни сейчас, после долгой прогулки, ни в первую секунду, когда встретились, как прежде, у почты под часами. Лиза осталась точно такой как была, а он теперь не испытывал нежности к ней. Следовало, вероятно, заключить, что сам он переменился за те полгода, что прошли со времени их разлуки. Он вышел из самолета на родную землю – и все, чем жил последние месяцы, стало казаться невозможным в реальности, небывалым, а воздух родины был свежим, настоящим!.. Сейчас он понимал, что Кабул действовал как наркотик. Навеянный им сказочный восточный сон был настолько ярче мирной жизни Союза, что именно сон казался теперь явью, а истинная реальность на его фоне выглядела тусклой, пресной и довольно печальной.
– А Леночку Корзинцеву помнишь? – спросила она.
Плетнев старательно сморщился и закатил глаза.
– Ну Ленку же Корзинцеву! Она на год старше меня училась! За ней все мальчишки бегали!
– Рыжая, что ли? – уточнил он.
– Ну какая же рыжая! Рыжая – это Флюрка Согдиева! Она вышла за Кешу Корнилова, они в Ставрополь уехали. Леночка Корзинцева! С глазами вот такими синими! Помнишь?
– С глазами? М-м-м… Нет, не помню.
Лиза топнула ногой.
– Ой, ну ладно! Так я и поверила!.. В общем, неважно. Короче говоря, у нее уже двое детей. А муж пьет. Представляешь? – она сделала страшные глаза. – Вот ужас-то! Я бы в жизни такого не потерпела!
– Это точно, – согласился он. – Ужас.
Дошли до угла, и Плетнев понял, что она собирается следовать дальше. Он замедлил шаг и спросил:
– Ты в парк хочешь идти?
– Ну да, – недоуменно ответила она. – А ты не хочешь?
– Понимаешь, – сказал он, морщась. – Мне еще собраться надо. Отцу обещал там кое-что помочь… Может, в следующий раз, а?
Она взглянула на него и разочарованно пожала плечами. Они свернули и вошли во двор.
Сгущались сумерки, запах палой листвы горчил на губах. Остановились у подъезда.
– Ну вот, – сказал он, перетаптываясь. – До свидания.
– Ты московским едешь?
Он кивнул.
– Я приду? – робко спросила она.
– Не надо…
Лиза старалась бодро улыбаться.
– Я тоже не люблю, когда провожают!.. Нервы одни… Лучше приезжай поскорей. Приедешь?
Он пожал плечами.
– Ну да. Наверное…
– Приезжай к лету! – оживленно воскликнула Лиза. – Опять на дикий берег будем ездить! Помнишь, как хорошо было?
– Конечно…
Она протянула руку и нежно коснулась его ладони.
– Правда, приезжай! Я тебя ждать буду…
– Ну да, да, – сказал он, переминаясь и чувствуя в груди какое-то едкое жжение. – Ну, пока!
Потом через силу улыбнулся, кивнул и быстро пошел прочь.
Плетнев знал, что она смотрит вслед. И знал выражение ее лица – и грусть, и надежда.
Жжение в груди не унималось, а нарастало.
Он резко обернулся.
– Лиза!
Лиза уже отвела взгляд, но после оклика радостно вскинула глаза.
– Слышишь? – ожесточенно крикнул он. – Не надо меня ждать! Не надо!..
И шагнул за угол.
Попутчик
Плетнев протянул проводнице билет. Рядом с ней стоял скучноватого вида крендель в сером костюме. Судя по всему – коллега.
– Паспорт, – бесцветно сказал он.
Это был хорошо знакомый тон – предельно корректный. Каким в метро остановки объявлять.
Ухмыльнувшись, молча сунул ему удостоверение. Крендель исследовал фотографию, потом улыбнулся краешком губ и моргнул по-свойски.