Обидеться? Но на каком основании? Ведь он не стоящий парень. Стоящим парнем был Джо Фоли. Дэвид Бэттл не похож на футболиста, и они тут ни при чем. Что же! Он начал играть в футбол через труп Роберта Эммета Куинна. А теперь он будет играть через труп Джо Ригана. Он будет играть за «Нотр Дам». Вот здесь, в этой раздевалке он наденет ярко-зеленую фуфайку. На этом самом месте. Отсюда, стуча шипами бутс, пойдет со всей командой на поле. Отсюда. Размокший дерн на поле будет ярко-зеленым в солнечную октябрьскую субботу, когда трибуны будут бешено, во всю глотку орать, как римляне в Колизее, требуя победы, победы, победы! И будут подбадривать Дэвида Бэттла. Начнут студенты в углу, а потом рев, разрастаясь, перекатится к центральным трибунам и пронесется над полем: «Дэвид Бэттл! Давай! Давай!» Дэвид был полон жаркой решимости. Да, трибуны будут выкрикивать в голубое небо над ярко-зеленым полем его имя. Да! Он клянется. Он сделает для «Норт Дам» то, что сделал бы Джо Фоли, и они узнают его, эти сумасшедшие крикуны, они узнают его, узнают.
Это была его первая ночь вдали от дома, и он чувствовал себя очень одиноким.
Но они узнают его! Он был капитаном команды Суит-Уотера. И он станет капитаном не знающей поражений Зеленой команды. Зеленое-зеленое поле, яркие футболки, глухие стуки рук, плеч, шлемов, — он вырвался, обманул, ринулся вперед, защитники растянулись на земле, а шум толпы растет, слагается в языческий гимн, посвященный ему, а на трибунах — чертиками из коробки — вожаки болельщиков, открытые, вопящие рты студенток колледжа Святой Марии, открытые рты выпускников, открытые рты священников, кулаки, поднятые в честь решающих очков в субботу на зеленом-зеленом дерне, и победа, замечательная победа! «Марш победы»; музыканты, точно пьяные павлины, восторженно обходят стадион в его честь, а его имя рвется с зеленого-зеленого дерна в голубизну, рвется к золотому куполу небосвода, рвется в яростные, влюбленные сердца: «Дэвид Бэттл! Дэвид Бэттл!» Они узнают его. Узнают в Чикаго, узнают в Нью-Йорке, и в Бостоне, и в Филадельфии, и в Детройте, и в Балтиморе, где католики будут торжествовать победу, и священники в Саут-Бенде будут гордиться им на вечерах с коктейлями, устроенными по случаю победы, и члены опекунского совета будут в восторге, и Пит Бэттл будет гордиться, да-да, и Пит Бэттл будет, наконец, гордиться своим сыном, гордиться своим сыном, гордиться своим сыном…
Дэвид глядел в потолок. Его вдруг охватила тоска по матери. Мысль о ней сдавила ему горло и наполнила слезами глаза. Ему так сейчас не хватало ее. В поезде он радовался, что ее нет рядом. Радовался, что рядом нет Джо Фоли. Такое облегчение после медленного удушья! Теперь он мог дышать свободно. Они теперь уже не с ним, их нет рядом, нет на нем, в нем, он освободился от них и может дышать.
И он тосковал по ним.
Неужели Джо Фоли погиб? Неужели это и вправду случилось? Действительно ли Джо Фоли смяло и искромсало паровозными колесами у него на глазах? Неужели это правда? Неужели он погиб? Как это возможно? Нет, это неправда. Это не было правдой, когда случилось. И это неправда сейчас. Просто хорошо, что он один, без Джо Фоли. На этот раз один. В раздевалке стадиона «Нотр Дам», где кругом на сто тысяч миль ни единой живой души, Дэвид Бэттл тосковал по Джо Фоли, по матери и жаждал их любви, их защиты, зная, что они дали бы ему с радостью и то и другое, если бы могли. Господи, не дай мне ответить неблагодарностью на их любовь!
Думать обо всем этом было невыносимо.
Он принялся думать о Сьюзен Карстайрс. Сьюзен поступит в колледж Святой Марии, чтобы быть ближе к нему, — в этом он уверен. Не надо, Сьюзен! К чему это приведет? Что будет, если на берегу реки Сент-Джозефа, как тогда на берегу БьюлаКрик, голос греха снова заговорит в них обоих? Дэвид вспомнил, как под тяжестью его тела дрогнули ее ноги, как раздвинулись колени… Что, если это повторится, и они не остановятся, и снимут с себя одежду, и на этом не остановятся? Это грех, это грех, не надо об этом думать!
Он вспомнил Суони Вуд. Было у Джо что-нибудь с ней? Да или нет? Дрвид вспомнил Суони Вуд, вспомнил ее походку, выражение счастья на ее лице, ее глаза, простодушно смотрящие на него, плавное покачивание ее бедер, что-то ему говорящих. Эти бедра говорили с ним. Они пели ему, звали, обволакивали жаркой, чудесной, страшной тайной, говорили с ним, пели ему, требовали, чтобы он был с ней, как со Сьюзен, — и не остановился, не остановился. Он думал о Суони Вуд. Думал о ней. Думал о ней. В раздевалке под знаменитым стадионом «Нотр Дам», отгороженный от мира, утонувшего в дожде и одиночестве, когда ветер уносил Суит-Уотер все дальше, дальше, когда вокруг на сто тысяч миль не было никого, он думал о Суони Вуд и предавался смертному греху.