— Расскажите подробнее, — потребовал Дэвид.
— Они были в лачуге проститутки в Шони. Ваш отец не уходил от нее двое суток. Их там было четверо: ваш отец с негритянкой и муж негритянки с какой-то белой женщиной. Когда самогон кончился, муж пошел за новой порцией. И принес древесный спирт. Негритянка и ваш отец отравились насмерть. Муж говорит, что ваш отец выпил один целую бутылку. Белая женщина спирта совсем не пила, потому что к тому времени уже впала в пьяное забытье. Где она теперь, никто не знает. Муж выпил меньше и только ослеп. Он в приюте, где мои люди его и нашли.
Дэвид смотрел на Олбрайта, и лицо его медленно озарялось улыбкой. Олбрайт поднял брови;
Дэвид сказал:
— Дана, черт побери, я вам очень благодарен.
— За что, Дэвид?
— Я думал, она убила его!
— Негритянка?
— Нет, моя мать.
— Вы шутите!
— Все эти годы я думал, что она его убила. Мне никто не рассказывал подробностей. Все эти годы я думал, что она застала его с негритянкой и убила. Дана, вы не можете представить себе, какое я испытываю облегчение!
— А то, что было на самом деле, вас не трогает?
— Пожалуй, нет. Это был естественный исход. Как еще он мог умереть? На самом дне, от ядовитого пойла. Предел падения — это логично. Любая другая смерть была бы недостаточно грязной, недостаточно жуткой. — Дэвид широко улыбнулся. — Вы не представляете себе, Дана, до чего скверно думать, что твоя мать убила твоего отца. Не представляете, какая гора свалилась с моих плеч. Да, моя фамилия Данков-ский, и я католик, и наполовину поляк, наполовину еврей, если вам угодно. Мне все равно. Да и вам тоже. Вы не используете эти сведения. Не слишком пристойная смерть моего отца? Я только рад. Чертовски рад. После того, что я перенес, это меня совсем не трогает. Поймите же, я наконец свободен от всякой ответственности за свою мать! И я счастлив. По-настоящему. К тому же и эту гнусную историю вы оставите при себе. А сейчас я хочу повторить вопрос, на который вы мне так и не ответили: чем можно шантажировать человека наверняка?
Помолчав, Олбрайт спросил с интересом:
— Доказательством его импотенции?
— Возможно. Или доказательством того, что он пускал в ход шантаж ради своих корыстных целей. Шантажист ставит себя в уязвимое положение по отношению к тому, кто найдет в себе мужество бороться с ним его же оружием. Если дело дойдет до разоблачений, то не вы, а я разоблачу вас, как профессионального шантажиста. Ну как, мы все еще союзники?
Дана Олбрайт сказал невозмутимо:
— Конечно, Дэвид. Это ни разу не ставилось под сомнение.
Тони Кэмпбелл снова зашел в кабинет Дэвида.
— Я вижу, вы нервничаете, Тони, — сказал Дэвид.
— Да. И сам не знаю почему.
— Видимо, потому, что всегда может случиться что-то неожиданное.
— Дэвид, скажите мне прямо: вы считаете себя кандидатом?
— А разве бывают кандидаты в президенты «Нейшнл моторс»? Мне всегда казалось, что люди скромно ждут, пока их не позовут.
— Но сейчас другое. Чрезвычайная обстановка. В такие моменты все лучшее и все худшее в людях вырывается наружу. Какой-то клубок интриг. Я сформулирую свой вопрос иначе: считаете ли вы. что комиссия может и вас рассматривать, как вероятного кандидата?
— Да. А вы?
— До сих пор не считал. Меня беспокоил только Бэд Фолк. Теперь мне начинает казаться, что они думают и о вас.
— Я был оптимистичнее вас.
— Дэвид, я думаю, что вы подходите для этой работы. — Кэмпбелл чуть заметно улыбнулся. — Во всяком случае, глас народа, глас незаметных тружеников был бы за вас. — Он перестал улыбаться. — Не знаю, как вам удалось завоевать такую популярность. Возможно, вы им кажетесь простым и скромным голубоглазым футболистом. Им, но не мне. Насколько я вас знаю, вы менее всего добродушны. Они видят в вас героя футбольных полей, а я — обыкновенного умного дельца со своими недостатками и проблемами. Как видите, я вами интересуюсь и даже готов допустить, что лучшего выбора совет сделать не может.
— И вы сообщите об этом членам совета?
— Нет. Я сам хочу быть президентом.
— Да?
— Покажите мне человека, который этого не хотел бы, если он, конечно, не сумасшедший.
— Я мог бы показать вам сотню тысяч людей, отнюдь не сумасшедших, которые работают в нашей корпорации и вовсе не хотят быть президентами. Это слишком тяжелая работа. Она требует от человека слишком много сил. Надо быть сумасшедшим. чтобы хотеть стать президентом.
— Я сумасшедший. Я хочу стать президентом. А вы?
— Да, я этого хочу. А вот вы… вы в самом деле этого хотите?