- Я рада, что успела увидеть тебя прежде чем состоится Высокий суд, - без предисловий заявляет жена, - и хочу попытаться спасти что можно, если от репутации нашей семьи осталось что-то, кроме осколков.
Неужели все же дух возобладал над словом, а честь - над надменностью? Я выжидающе смотрю на супругу, решительно настроенную и держащуюся слишком прямо.
- Я хочу, - продолжает она, - избежать позора для семьи, который может случиться буквально завтра. Что бы ни решил Небесный суд, с нашего имени это пятно не сойдет несколько поколений. Я желаю примирения не потому, что мне неуютно в одиночестве - хотя, признаться, я скучаю по тебе, - тут она улыбается легко и быстро, - а потому, что семья - большее, нежели любые сиюминутные капризы и желания обоих.
Я улыбаюсь в ответ, и на душе теплеет. Лерой решил верно, неужели все обернется так просто?
- Лерой снимет обвинения? - не веря своему счастью, спрашиваю я.
Если он это сделает, я отдам ему старшинство. И это решение будет им заслужено по чести.
- Я уговорю его это сделать, - обещает Кинти; уголки ее губ вздрагивают. - Он не изменил своего мнения о происшедшем, но он, как и я, знает, что семейное имя заслуживает жертв.
Жить, не надеясь, невозможно, но в этот раз мечта погибает, едва успев расправить крылья. Лери просто так же упрям, как и я. Впрочем, готовность идти на компромиссы - не худший вариант.
- Это будет разумно и правильно, поскольку я своего мнения тоже не изменил, - решаю я, наконец. Худой мир лучше доброй ссоры.
- Лерой полон готовности доказать свои слова, - качает головой Кинти. - Это я решила переговорить с тобой первой в надежде, что вы оба сможете одуматься. Если завтра тебе не придется приносить на обозрение небесам семейные грехи, у нас будет время решить. Послушай меня. Я не пытаюсь управлять ни сыном, ни тобой, но я - голос разума в борьбе вашего упрямства.
- Кинти, - морщась от горечи разочарования, обрываю. - Чего он хочет?
- Заслуженного осуждения твоего барраярца, - твердо отвечает жена. - Но я знаю: Лери способен отказаться от своего желания ради того, чтобы не марать доброе имя семьи. А я хочу, чтобы вы примирились. Чтобы ни на кого, носящего имя Эйри, не легло клеймо приговора и осуждения. И чтобы каждый занял надлежащее ему место.
Я молча жду окончания этой тирады. Говоришь, если я желаю склеить разбитое, уступить придется всем, дражайшая? И прочному миру в семье мешает яблоко раздора? Вот мы и добрались до сути. Договаривай.
- Лерой принесет тебе, Старшему и отцу, извинение за горячность решения и снимет обвинение, - заканчивает жена. - А ты найдешь своему любовнику жилье где угодно, но не в стенах нашего дома. Не в усадьбе Эйри, - твердо добавляет она. - Дурно и постыдно, если наследник будет избегать фамильного крова, уступая законное место недавнему чужаку. И для всех твоих детей соседство с этим... человеком станет вечным источником оскорбления и страха.
Так много слов, и так тяжело не сдаться их лживому благоразумию.
- И речи быть не может о том, чтобы Форберг был изгнан из семьи, - отвечаю я твердо, когда Кинти завершает свою речь.
- ... куда попал по злой шутке судьбы. Ты сам говорил мне об этом, пока тебя не ослепило желание. - Супруга предпринимает последнюю попытку. - Он не гем. Не цетагандиец даже. Этот побег не привьется на наше дерево, муж.
- Виноват он или нет, - заканчиваю я, ощущая отвратительный холодок, бегущий по спине.
- Если он виноват, я желаю ему получить достойное воздаяние, - отрезает леди. - Если невиновен, пусть сохранит положенное ему наследство - но он не должен оставаться Эйри! Барраярец в этих стенах несообразен, даже если не замышляет дурного.
- Достаточно, - обрываю я. - Твое высокомерие понятно, но неприемлемо. Я не стану низводить Эрика до положения постельной игрушки, недостаточно приличной, чтобы держать ее в доме.
Плечи Кинти поникают. - Это твое последнее слово? - спрашивает она горько. - Ты предпочитаешь оскорбить отказом нас с сыном, но не любовника?
- Тем, кто достоин быть Эйри по праву крови, придется смириться с моим решением, не оспаривая и не опускаясь до угроз, - отрезаю я. - Это окончательное слово.
- Я угрожаю?! - возмущенно восклицает Кинти, вспыхивая пламенем ярости из горечи нарочитого смирения. - Довольно. Договаривайся со своим сыном сам, Старший Эйри, если не желаешь моего посредничества!
С супругой больше не о чем говорить, и я действительно отправляюсь к сыну. Он ждет меня в кресле, одетый по всем правилам, в строгом, хоть и приемлемо простом для дома костюме - черное и белое, притом белого больше, словно одежда - намек на бинты или на траур. Свободная накидка, впрочем, не позволяет определить, насколько он перевязан.
Я усаживаюсь напротив, пытаясь оценить его состояние. На первый взгляд неплохо, хотя Лери бледноват и на вопрос о самочувствии он отвечает с той автоматической вежливостью, каковую полагается демонстрировать, даже если ты истекаешь кровью.
Я испытываю отчаянную неловкость: хотя юноша, сидящий передо мной - мой сын, знакомый до последней косточки, я не знаю, как с ним говорить.
- Твоя мать упомянула, что ты готов готов снять претензии, - решив не тянуть с неприятным делом, объясняю свой визит. - Или это не твое решение, а результат уважения к ее просьбе и желания сохранить мир любой ценой?
Тон неверен, это я ощущаю сразу же, но не могу остановиться, и разговор, едва начавшийся, грозит свернуть в нежелательное русло.
- Желание сохранить мир в семье - это не так уж и мало, не так ли? - сумрачно отзывается Лери. - Мать просила меня, я согласился уступить. Не скажу, что мне это далось легко.
Как будто сейчас кому-либо из семьи что-то дается легко.
- Я слышал ее предложение, - киваю. - Если ты желаешь Эрику независимой жизни - хорошо, но о лишении его семейных прав речи быть не может. Мой брат взял его в мужья, это решение законно, и тебе придется смириться, как смирился я.
Пальцы Лероя чуть сильнее сжимаются на подлокотниках кресла.
- Окажи любезность мне и почет нашему имени, не заставляй считать приблудного чужака родней, - морщится он. - Вряд ли это большая уступка, чем мой отказ от законной мести.
- Свое неудовольствие, - усмехнувшись, возражаю я, - тебе стоило бы излагать не мне, но Хисоке.
- Оставь живое живым, отец, - решительно отказывается Лери. - Пока я не присоединился к покойному дяде стараниями твоего драгоценного Форберга, я буду искать справедливости у тебя, а не у призрака. Справедливо ли, чтобы дикарь вступил в наш род на правах равного?
- Долгим и трудным путем барраярец заслужил право считаться равным, - взывая к здравому смыслу мальчика, объясняю я. - Все, чего я хочу, так это чтобы сейчас ему дали жить в мире и покое. Неужели ты ни при каких обстоятельствах не можешь на это пойти?
Не сможет. Я это вижу по тому, как брезгливо дергаются его губы - таким знакомым, таким моим жестом...
- Пятен с леопарда не смоешь, - упрямо отвечает Лери. - Он из тех дикарей, что живут в варварстве, спят в обнимку с ножом и ненавидят нас за то, что пытались приобщить их к культуре. Мне оскорбительно считать своей семьей носителя диких генов, и я ни на секунду не доверяю профессиональному убийце. Нет богатства выше крови, не ты ли меня этому учил? - почти отчаянно восклицает он. - А потом отказался от слоих убеждений в постели чужака?
- Этот разговор скатывается к оскорблениям, - сквозь зубы отвечаю я. Непрошеное "не в постели дело, а ты, сын мой, идиот, раз считаешь меня обезумевшим в гоне животным" едва не сорвалось с губ. - Боюсь, он обречен.
- Я не желаю тебя оскорблять, - вспыхивает сын. - Но не знаю, какими вежливыми словами донести до тебя мой ужас, что мой отец, мой Старший, мой всегдашний образец для подражания... страшно изменился, стоило ему разделить подушку с дикарем.