- Что ж, немного поучить его фехтованию и смирению было бы полезно, - парирует уязвленный Пелл, и мне приходится поправить сказанное.
- Фехтованию. Я буду тебе очень благодарен, если им ты ограничишься, друг мой.
- Я - ограничусь, - веско сообщает оправившийся от изумления Пелл. - Второму он научится сам, если способен делать выводы. С виду он, кстати, обучаем. Хотя самолюбив не по способностям.
Ох, кто бы говорил о самолюбии... мы все трое хороши.
- Его врожденная гордость получила почву, - спокойно замечаю. - Для члена моей семьи это нормально; я бы обеспокоился, случись иначе.
- Надо полагать, Хисока подбирал его именно по этому качеству? - легко спрашивает Пелл. Мне приходится проглотить ярость, с некоторых пор полыхающую при упоминании имени братца.
- Не думаю, - отставив свою чашку, отвечаю, - но его выбором я доволен.
Это правда, а правда заслуживает того, чтобы быть сказанной вслух.
- И ты его еще оценишь, - добавляю, усмехаясь. Я очень удивлюсь, если два таких задиры не найдут общего языка... и да хранят их боги от тяжелых ран.
- Очень мне надо оценивать варвара, - хмыкает Пелл, поднимаясь. - Ты - мой друг. А он, пусть по странному стечению обстоятельств и твой Младший, все же изначально генетический брак, невоспитанный и необученный. Но пока ты им доволен, на остальное можно закрыть глаза.
- Я буду благодарен, - повторяю, не желая заново ввязываться в спор, - если ты примешься за нас обоих.
Кажется эта фраза - последняя точка в примирении. Неловкая напряженность, чуть было не вылившаяся в открытую взаимную обиду, если не забыта, то похоронена глубоко. И желая сгладить ее мельчайшие следы, мы с нарочитым оживлением обсуждаем последние новости: кого повысили в чине, кто заключил генетический контракт, когда и где будут проходить концерты столичной оперы и светские приемы...
- Ты ведь не намерен провести этот сезон вдалеке от событий света? - интересуюсь полувопросительно.
- Ну да, - подтверждает Пелл. - Мои обязательства, разумеется, не идут в сравнение с твоими, ведь я не обременен семьей...
- ...обременят и тебя, не сомневайся, - подхватываю я. - Я слышал, лорд Хар всерьез подыскивает тебе невесту.
- Он занят поисками достойной меня пары последние пятнадцать лет, - отмахивается Пелл. - Поверить не могу, что его требованиям удовлетворил, наконец, хоть один контракт. И даже дед не говорит о моей потенциальной супруге так часто, как ты о своем дикаре. Он твой новый проект? Или просто новый сердечный друг?
- Он - вдовец моего брата, - твердо отвечаю я, поднимаясь и провожая гостя до машины. - Будь с ним бережен.
- Как с яйцом феникса, попади оно мне в руки, - уверяет Пелл, и мы прощаемся до следующей встречи.
Глава 20. Эрик.
Дверь фехтовального зала я закрываю очень аккуратно, чтобы не хлопнуть со всей силы. Не нашедшая выхода беспредметная злость зудит в сжатых кулаках, подначивая на глупости, о которых я после пожалею. Поэтому ограничиваюсь одной-единственной - схватив свою старую куртку, сбегаю из дому, пинать сухие листья на дорожках парка и думать о случившемся.
Что меня так обозлило?
То, что меня победили? Первым клинком Барраяра, а то и всей галактики, я себя никогда не считал. Случалось быть побитым и в тренировочном поединке, и даже на дуэли - бог миловал, отделался тогда дыркой в боку, а не в сердце (а еще гауптвахтой потом, и хорошо, что ею одной). Немного неприятно получить щелчок по носу именно в том, что считал своею традиционно сильной стороной, но, в сущности, сам виноват. Полгода без тренировок, и нечего надеяться на чудо. Он показал, что превосходит Иллуми, а Иллуми без большого труда справляется со мной, выводы очевидны.
То, что меня оплевали? Надменный гем-лорд со всем возможным фырканьем и ядом продемонстрировал, как я ему не нравлюсь? Тоже мне, открыл Южный Континент. Я его обожаю не больше, чем он меня, война закончилась слишком недавно, и если с гражданскими цетами как-то удается поиграть в мысленную игру "у нас нет личных счетов", то с кадровым офицером этот номер взаимно не проходит. Поэтому попытку стереть оппонента в порошок словесно вместо прямого мордобития (это не считая, что по стенам развешано много чего подходящего колюще-режущего) следует считать образцом вежливости и примером миролюбия.
То, что друг моего любовника меня окатил пренебрежением на глазах у последнего? Ревность, так что ли? Может, и ближе к истине, но не разумнее первых двух пунктов. Хорошо еще мне хватило ума не переминаться там под дверью, пытаясь вслушаться, на какие лады склоняют два цетагандийца мою барраярскую фамилию. Вряд ли я всерьез опасаюсь, что Иллуми вдруг встряхнется, посмотрит на меня трезвым взглядом, вздохнет - "и с кем я связался?", - и постарается отдалиться от "дикаря". Я, конечно, параноик, но не сумасшедший же. Прекрасно помню, как он какой-то час назад говорил о своих намерениях зарвавшегося приятеля осадить, если что. И осадил бы, не вылети я сам спешно за дверь.
Да не на них я, кажется, сердит. На себя. Оцетагандился дальше некуда, стараюсь изо всех сил понравиться раскрашенными гемам, из кожи вон лезу, чтобы сойти за своего... Не отказываюсь уже, сам тянусь. Ловушка между "быть нужным" и "быть свободным", а шансов вернуться на Барраяр не осталось давно. Был бы хотя бы один... нет. Один шанс - это слишком мало, чтобы воспользоваться, и слишком много, чтобы пережить неудачу.
Соблазнительная безысходность, чего уж говорить.
Небо уже совсем темно-синее, и сквозь частую паутину веток тепло светятся окна дома. Единственного дома, в стенах которого меня соглашаются принимать. Но лишь когда я улавливаю издалека шум двигателей отъезжающей машины, я рискую туда вернуться. Под кров, под защиту, под опеку. Мне от этой мысли так же неловко, как, наверное, Иллуми от случившейся недавно сцены.
***
- Не злюсь я на твоего Пелла, - объясняю я в который раз Иллуми, формально не покривив душой. - Стыжусь, это есть. И расстроен. Он прекрасно дал мне понять, что даже в вещах, которыми я традиционно гордился, я ничего не стою. - Усмехаюсь почти зло, вопреки всем своим словам. - Я мало чего умею в этой жизни. Гордиться своими боевыми подвигами здесь мне точно не с руки. Одни не оценят, другие возненавидят, а третьи просто полюбопытствуют, что я, такой из себя патриот, вообще на Цетаганде делаю. Кем твои приятели меня считают, перебежчиком, да?
- Чушь, - роняет уже раздосадованный предыдущим разговором гем-лорд. - Твой имидж с моим связан, как собака с цепью - как ты думаешь, знающие меня люди могут поверить, что я буду уважать перебежчика?
- А ты думаешь, они вообще верят, что ты меня уважаешь? - огрызаюсь автоматически. Нечего на меня голос повышать, хоть ты и Старший. - Укрощение уважения не требует.
- Глупости, - отрывисто сообщает он, раздраженно дернув головой и мотнув распущенными прядями. Потом смотрит на меня пристально, точно оценивая тяжесть состояния, и немного снижает тон. - Мне нужно, чтобы они тебя приняли, и поверь, я не об одном тебе забочусь. Я хочу, чтобы ты здесь акклиматизировался и никуда от меня не делся. Без адекватного общения с обществом это невозможно - тебя потянет куда-нибудь, где тебя будет уважать не только любовник.
- Что же, считаешь, мне чье-то там уважение дороже того, что есть между нами? - возмущаюсь неподдельно. - Хорошо ты про меня думаешь, спасибо. Ты мне дорог и нужен, понятно?
Черт, да что со мною? Это почти... почти признание, а я его раздраженно швыряю любовнику в лицо, словно перчатку во время ссоры?
Иллуми усмехается безрадостно. - Это у тебя национальное или пожизненная привычка? Непременно за кого-то держаться или быть кому-то верным. Носить чью-то форму?