- Что же, - улыбается он, - будь счастлив, мой мальчик, но помни - любовь вдвойне опасна, если любящие не свободны - от своих долгов или от внешних обстоятельств, не суть важно.
В этом мягком полуобъятии я прикрываю глаза и не отстраняюсь от легкого прикосновения к моей щеке.
***
Темнота сада, разбавленная фосфоресценцией листвы и шевелящимися резными тенями, провожает нас до машины, вежливые прощания остались позади, мягкий толчок мощного двигателя - поехали. Эрик, уставший и молчаливый, сидит рядом, и ощутимо закрыт.
- Ты не обиделся, что мы с милордом поговорили наедине? - встревожившись этим молчанием, пытаюсь выяснить я. - Признаться, мы обсуждали тебя. А о чем он говорил с тобою?
- Пытался выяснить, что я хочу... и что меня здесь держит, - после несколько затянувшейся паузы отвечает Эрик. - Несколько раз серьезно мне напомнил, чтобы я тебе, хм, не навредил. Честно, твой патрон... впечатляющ. Не знаю, насколько впечатлил его я. Ты ведь хотел, чтобы я ему понравился, да?
Неужели я настолько преувеличил в глазах любовника важность этого визита?
- Тебя так беспокоит его мнение? - осторожно уточняю я. - Оно для меня важно, но собственное - важней.
- Для меня тоже - твое, - соглашается Эрик. - Но все мы завязаны в эту... цепочку зависимости. Я ведь правильно понимаю?
- Абсолютно, - подтверждаю я. - Цепочка, или, скорее, костяная головоломка, такая, из нескольких резных шаров, один в другом. - Я хочу, чтобы Эрик понял, насколько благодетельно и безвредно такое влияние. - Покровитель может советовать, поучать и воспитывать, но его власть заканчивается там, где ставит границу младший. Нару желает мне добра, и если для моего благополучия требуешься ты, он не станет оспаривать моих желаний. А у вас разве нет системы покровительства?
- В таком виде нет, - качает головой Эрик. - Протеже по службе - бывает. А у вас... оно очень личное.
- Так и есть, - кивком сопровождаю я свои слова. - Пока покровительствуемый еще молод и глуп, патрон обучает его всему - от правильного подбора цветов в одежде до жизненной философии. Помогает найти занятие, протежирует при дворе... словом, оказывает всяческую помощь, "получая взамен удовольствие наблюдать за распускающимся цветком", - выделив голосом, цитирую. - Это из трактата, пропагандирующего данную систему как единственно верную. Если непонятно, ты спрашивай.
Нет, Эрик молчит, как зашитый, и это настолько нетипично, что даже пугает. Я касаюсь губами его запястья.
- Я вижу, что что-то в Нару тебя беспокоит, но не могу понять, что именно, пока ты мне не объяснишь.
- Я ревную, - признается барраярец просто и неожиданно.
- Ревность здесь не в чести, - удивленно комментирую я, надеясь на Эриково благоразумие. - Не воспринимай как нотацию, но что в ней проку? У нас она считается попросту неприличной и для человека цивилизованного унизительной.
Барраярец качает головой.
- У нас ревность - как перец в блюде: без него пресно, с его избытком - несъедобно. Когда я увидел, что твой патрон тебя обнимает, то, боюсь, рука с перечницей дрогнула.
Признание дается Эрику нелегко, если судить по чуть наигранному смешку.
- С Нару мы действительно очень близки, тут ты все понял верно, - стараясь смягчить его переживания, отвечаю я. - Но телесная близость - не главная нота в этом аромате.
Главная или нет, но на лице Эрика отчетливо мелькает тень досады. Неужели мои отношения с Нару могут быть для него мучительны?
- И давно вы, - с мрачной решимостью интересуется он, - как у вас тут говорится... меняетесь подушкой?
Мне приходится призадуматься, высчитывая годы.
- Около тридцати лет, - отвечаю я, наконец. - Правильно говорить не "меняетесь", а "делите подушку", кстати. Тебя это тревожит?
- Смущает, - коротко отвечает Эрик, и я удивленно вскидываю бровь. - Немного шансов конкурировать с отношениями длиной в мой собственный возраст, - поясняет он.
- Прекращай терзаться, - советую я, обнимая свое дикое сокровище. - Нару не ревнив, и время наших безумств давно позади.
Напряжение не до конца покинуло Эрика, но он не противится моим объятиям. Значит, не сердится.
- Твое прошлое для меня - темный лес, - объясняет он. - И кто знает, какие в нем водятся звери. Это для меня мир изменился, верно? А для всех он остался прежним.
- Он и для меня не остался, - возражаю я, сплетая свои пальцы с горячими Эриковыми. - Ничего подобного нашим отношениям у меня в жизни не было.
От моего плеча доносится отчетливо скептическое хмыканье.
- А что было?
Пожалуй, придется рассказать о Нару подробнее. Не то любопытство Эрика не даст нам обоим покоя, а неутоленное - поспособствует неверным выводам.
- Если ты готов к долгому повествованию, я не против рассказа, - устроившись поудобней и обняв любовника, обещаю. - Мы с милордом познакомились, когда мне было двадцать пять, ему - чуть за шестьдесят. Почти классическая разница. - Считается, что покровитель, в идеале, должен быть вдвое старше подопечного и обладать достаточным жизненным опытом, но при этом еще не окончательно забыть собственную юность, о чем я и рассказываю внимательно слушающему Эрику. - Нару был прекрасным рассказчиком и собеседником, а уж спорить с ним доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие. До сих пор не понимаю, как он терпел мою юношескую пылкость, - добавляю, уловив чуть заметную усмешку на скуластом лице. - Надо полагать, ему доставляло удовольствие мое невежественное восхищение новыми знаниями.
Эрик тихонько вздыхает, явно проводя параллели.
- Словом, в один прекрасный день я понял, что разговоров за чаем мне категорически мало. И как-то не удержался; и от вспыльчивости иногда бывает польза. Нару читал мне очередную лекцию, что-то о философии созерцания, а я его поцеловал и до смерти испугался того, что как только я отступлю на полшага, мне придется выслушать еще один урок, на этот раз о правилах хорошего тона. Хотя как-то потом он обмолвился, что сознательно ждал от меня инициативы, не делая шагов навстречу.
... Все еще помню, как гремело сердце, когда патрон целовал меня, мягко и неторопливо.
- Все случилось, и я об этом не жалел. Нару, насколько мне известно, тоже. Этот шаг мало что изменил... добавил, скорее, так будет правильно. С тех пор так и остается: окрашенная телесной привязанностью симпатия, его забота о моем благополучии, мое уважение.
Эрик, внимательно выслушав все это, делает паузу, точно взвешивает тяжесть выслушанных обвинений, приходит все же к выводу, что состава преступления нет и, наконец, хмыкает:
- Все, приехали. Теперь каждого твоего знакомого буду подозревать: спали ли вы... э-э, делили ли подушку? Параноик я, да.
- А ты просто спроси, - советую я, развеселившись от подобной перспективы. - Мой опыт не так велик - кроме Нару, едва десяток романов не длинней нескольких месяцев каждый и регулярные посещения веселых заведений.
Смех одолевает меня совершенно внезапно.
- Ох. Несостоявшиеся любовники входят в число тех, о ком ты хотел бы знать?
- Несостоявшиеся - это те, которые отверг ты или которые проделали это с тобой? - уточняет уже вполне успокоившийся Эрик.
- Знаешь, почему я избегаю стимуляторов? - отвечаю я вопросом на вопрос. - В юности я ими не брезговал. И как-то после примерно десятидневной пирушки очнулся в постели с Пеллом, а тот - любитель исключительно женского пола. Пока я соображал, было ли что-то или нет, и как бы мне потихоньку выбраться из кровати, он проснулся...
Эрик ошеломленно смаргивает, выдает короткое "мда" и хохочет, откинувшись на спинку сиденья.
- И никто из вас не успел ехидно поблагодарить приятеля за дивную ночь? - стараясь успокоиться, язвит и закатывается снова.
- Из одежды на нем был только нож, и я как-то не рискнул, - объясняю я развеселившемуся Эрику. Кажется, давнишняя неловкая ситуация сослужила мне хорошую службу: с узкого лица совершенно исчезло неприятное выражение подавляемой ревности, следует закрепить результат. - Я признался как на духу, как видишь. Очередь за тобой, - предлагаю и поддразниваю одновременно. Откровенность сейчас была бы как нельзя кстати.