- А что я? - успешно притворяется наивной невинностью Эрик. - Ты ведь не про девушек спрашиваешь. Ничего у меня такого не было... - пауза, предназначенная то ли для заигрывания, то ли для выбора между честностью и приличиями, повисает дразняще, как краснобокое яблоко.
- Почти.
- Почти? - улыбаясь, уточняю я, радуясь многообещающему намеку. - Пару раз не считается?
- Не более, - кивает Эрик, и торопливо буркает: - Сейчас напридумываешь себе! Ничего особенного. Знаешь, как бывает - спьяну, из любопытства, из... из сочувствия, да.
Я привлекаю любовника к себе, позволяя спрятать лицо на собственном плече и выключаю свет в салоне. Темнота располагает к откровенности, жаркое дыхание рядом с ухом возбуждает нервы, и в салоне у нас становится чертовски душно. Может быть, шофер переусердствовал с обогревом - щеки у барраярца так и горят.
- Командование на Барраяре означает личные отношения, - вполголоса начинает он. - "Отец-командир", общее такое понятие. В тот раз была очень длинная ночь, и очень холодная, а разжечь огонь было нельзя...
***
Первый выезд предстоящего сезона назначен на будущее воскресенье, и в доме царит умеренная суматоха: портной, выслушав пожелания миледи, торопится воплотить их в материи, младшие дети с гувернером собираются уезжать в имение, Эрик отправился в город, и только супруга, удалившись в свои комнаты подальше от шума, гадает на многоцветной ткани с калейдоскопным переливающимся узором.
- А мне погадаешь, дорогая? - спрашиваю я, любуясь художественным беспорядком ее волос и костюма - для того, чтобы получить подобный эффект, камеристке пришлось кропотливо трудиться не менее получаса.
- Непременно, - улыбается Кинти и немедленно уточняет. - Что за цвет у твоего нового развлечения?
Привычку ехидствовать из этой прелестной женщины не вытравить ничем, да и не нужно.
- Медово-рыжий, - предлагаю. Я слабо разбираюсь в цветовых соответствиях и могу и ошибиться, но именно этот оттенок кажется мне наиболее подходящим, Эрик - явно осенний тип.
Кинти наливает мне чашечку чая и садится рядом.
- Ты выбрал чудный оттенок. А твой по-прежнему черный? - она встряхивает полотнище и, не глядя, кладет ладонь на середину ткани, чтобы термочуткий материал отреагировал. - Мне он показался серым с редкими алыми искрами. Впрочем, после твоих прежних рассказов я подозревала худшее, и мальчик меня приятно удивил.
- Худшее? - вздергивая бровь, уточняю я. - Кинти, с каких пор я дал повод подозревать меня в дурном вкусе?
- Вкус у тебя безупречный, Иллуми, но ты был всегда слеп к цветам характера. Не помнишь? - безмятежно переспрашивает она.
Разглаженная ладонью ткань демонстрирует бледнеющую с краю черную спираль с оранжевым окаймлением.
- Вы дополняете друг друга, - говорит Кинти, расшифровывая узор. - Сближение. Опасность. И повторение. Видишь?
- Повторение? - проводя пальцами по постепенно исчезающей спирали, переспрашиваю я. - Это намек на Хисоку или указание на новый цикл отношений?
- Не знаю, - роняет она. - Ты же знаешь, что я никогда не гадала на твоего сводного брата.
Отношения Хисоки с Кинти были всегда действительно прохладными. До недавних пор я не знал, чем это объяснить - теперь знаю. Должно быть, интуиция женщины подсказывала ей, что с Хисокой не стоит иметь дел.
В моем отношении к гаданиям есть немалая толика здорового скептицизма, объясняющаяся просто: это занятие не хуже любого другого развлечения, но воспринимать его результаты всерьез для человека культурного несколько смешно хотя бы потому, что в ответ на свой вопрос получаешь еще дюжину.
- Не будем о драконах, - предлагаю я. - Не хочу тебя расстраивать.
- Не будем, - улыбается Кинти. - Поговорим о принцах. В этом мальчике действительно есть нечто особенное?
- А ты сама не видишь? - удивляюсь я. - Эрик весь особенный, от головы до пят. Я бы списал это отношение на свою... увлеченность, если бы не то, что он с самого начала производил такое впечатление.
- Необычный. Потому что барраярец? Или, полагаешь, Хисока тоже разглядел в нем что-то особенное? - спрашивает Кинти, и я вздрагиваю от того, как точна ее мысль.
- С Хисокой ему просто не повезло, - отвечаю я, поднося к губам чашку, - но Эрик необычен и в своей естественной среде. Я в этом убежден.
- Женитьба на чужеземце - невезение? Да, но для кого? - рассеянно замечает супруга. - Правда, твой брат тогда еще не заслужил жены, но вряд ли его положение было столь отчаянным.
- Отчаянным, - возражаю твердо. - Этот брак был нужен Хисоке, прими во внимание сей немаловажный факт. Эрик и узнал-то о своем, хм, замужестве далеко не сразу.
Кинти смеется чуть нарочито.
- Разве такое бывает? Этого не встречается даже в романах.
- Да, - соглашаюсь я. - Правда иногда невероятнее плода бурной фантазии сочинителя. Добровольного союза не было. Эрик был пьян, и Хисока обманом получил его подпись под контрактом, прикрывая свои грехи. За которые он вылетел бы не только со службы, но, вероятнее всего, и из приличного общества.
- Звучит неприглядно, - сухо резюмирует Кинти, - И если эти отношения были отнюдь не безоблачными... ты прав. На тебе ответственность за нового родича, и если твой Эрик таков, как ты говоришь, - есть основания тревожиться.
- О чем ты, дражайшая? - уточняю я, не слишком радуясь расчетливым ноткам в прелестном голосе.
- О неуравновешенности, обычае мести, варварских привычках, - объясняет она. - О невежестве. О том, что, как ты и сказал, юноша себя не контролирует и может принести опасность даже неумышленно.
- Эрик вполне владеет собой, - возражаю я. - Я предоставил ему формальную возможность отомстить за позор, он ею не воспользовался - это ли не аргумент в пользу его благонамеренности?
- Какую именно возможность? - незамедлительно уточняет Кинти, и я на короткий миг опаздываю с ответом - ровно настолько, чтобы недоумение в глазах супруги сменилось тревогой.
- Клятву долга, - приходится ответить. - Я до сих пор убежден, что она послужила самым эффективным лекарством, хоть Эрик ее и не принял.
Взгляд Кинти становится ошеломленным, почти паническим.
- Ты отдал ему себя? И... погоди, как это не принял?
- Вот так,- развожу я руками. - Позволь, я лишу тебя радости слышать, куда конкретно он меня послал?
- Меня не интересуют подробности барраярского лексикона, - холодно отвечает леди, - но что не знает по своему невежеству он, ты ведь должен понимать?
Беспокойство вынуждает Кинти оставить ткань и приняться мерить комнату шагами.
- Клятву долга он может востребовать с тебя в любой момент, несмотря на все свои слова, - размышляет она вслух. - Ты ведь и сам это понимаешь?
- Разумеется, - отвечаю я, раздраженный подобной реакцией: словно я несмышленое дитя, бездумно тянущее руку в огонь. - Я не стал бы приносить обещания такого рода, не убедившись в том, что иначе нельзя. Но иначе было нельзя. Кинти, ты должна понять.
К ней и детям случившееся имеет лишь опосредованное отношение, и я ничуть не сомневаюсь в том, что Эрик не примется требовать моей крови.
- Он - барраярец, - медленно, точно пробуя это слово на вкус, произносит Кинти. "Фанатик, вояка, варвар, человек чужой культуры, любитель снимать скальпы и пить спирт..." - все это богатство эпитетов не звучит вслух, но подразумевается. - Он дал мне обещание не вредить семье, но, оказывается, прежде ты дал клятву ему...
Упрек миледи обоснован.
- Мне следовало сказать тебе раньше, - соглашаюсь я. - Прости. Но, в любом случае, раз так случилось, что он оказался в нашей семье, следует радоваться наличию взаимных уступок.