- Ну разумеется, - нетерпеливо отмахивается мой сын, - статус, привилегии, имя, семейные деньги... я не об этом. Не считаешь же ты меня мелочным?
- Тогда о чем идет речь? Боюсь, я не понимаю.
Я прекрасно понимаю, о чем, но хочу убедиться в верности своих догадок из его собственных слов.
- О твоем личном внимании к нему, - сообщает Лерой хмуро, неожиданно внимательно принявшись изучать узор на чайнике. - Ты не расстаешься с ним, он живет в твоих комнатах, присутствует на твоих встречах, ты делаешь ему подарки. Что ты в нем нашел?
Я пожимаю плечами, а женьшеневый чай внезапно кажется густым и сладким, как мед.
- Честь. Благородство. Юмор. Полный перечень займет много времени и окажется бесполезен, судя по скепсису на твоем лице. В любом случае, это мое и его дело, не так ли? Вопрос навстречу, Лери: тебе неприятен он сам или его происхождение?
- Он низший, - звякнув чашкой о блюдце, напоминает мой почтительный сын. - Барраярец. Я не виню судьбу за то, что он попал к нам, и восхищаюсь тобой за то, что ты сумел его обучить...
Я терпеливо жду.
- Но что у вас может быть общего? - спрашивает он, не глядя мне в глаза. М-да, если Лери продолжит проявлять внимание к посуде с тем же усердием, на чайнике скоро образуется новое, хорошо обожженное отверстие. - Извини за грубость, отец, но это же дикий набор генов, не получивший к тому же должного воспитания. Он делит с тобой подушку, пусть так, но разве не пристало ограничивать эти отношения только постелью?
- Лери, ты ревнуешь, - констатирую я. - Почему? Эрик ничего не отнял ни у тебя, ни у братьев; все, что он получает, произрастает из другой части моей души. Тебя оскорбляет мой выбор?
Подумав, сын решительно кивает.
- Да. Это не ревность, а скорее обида. Он не способен подняться, чтобы стать равным нам, как ни старайся. А видеть, как ты опускаешься до его уровня, даже из снисходительности, мне неприятно. Разве не ты сам меня учил, что человек должен стремиться к совершенству?
- Увы, я не смогу объяснить происходящего, - вздохнув, негромко сетую я, - пока собеседник неспособен воспринять объяснения. Придется тебе пережить свою обиду, Лери, а мне - твою боль.
Чашка звякает снова: нервный, резкий звук.
- Не хочется думать об этом, как о любовном безумии, но ведь другого объяснения нет? - признается Лерой. - Ты всегда был выше этого, и меня только недавно сам учил быть таким. Но с безумием невозможно спорить. Ты - мой любимый отец, и я буду молить богов, чтобы это бедствие поскорее тебя миновало.
- В таком случае, наши молитвы будут противоречить друг другу, - вздрогнув, объявляю.
Внезапная идея заставляет меня улыбнуться. Я не скажу этого сыну - в конце концов, есть вещи, о которых вообще не стоит говорить вслух слишком часто, но, кажется, я просто люблю своего барраярца. Не вожделею, не воспитываю, не дрессирую и не пытаюсь исследовать забавный генетический набор. Это другое - и, надеюсь, когда-нибудь природу этого чувства поймет и Лери.
- Лери, - улыбаясь, повторяю я, - для всех будет лучше, если ты смиришься с тем, что Эрик ничуть не отличается от прочих Эйри.
- Но он не может не быть низшим, - произносит Лерой почти жалобно. - Его гены... воспитание... животное рождение... любой из слуг в доме его превосходит.
- За пределами Империи гены тасуются случайным образом, ты же знаешь, - убеждаю я. - Случилось так, что Эрику выпала удачная комбинация. Понимаешь?
Лерой поджимает губы.
- И эти дикие гены из галактического захолустья ты считаешь равными тебе и мне?...
Явно неприятную тираду он запивает глотком чая, а я отставляю свою чашку подальше.
- Извини, - говорю я, - я не призываю тебя с восторгом воспринимать происходящее только потому, что таково мое решение. Но оно таково, и точка.
- Право решать всегда за тобой, - отвечает Лерой чопорно. - Ты мой отец и глава клана. Если кто-то в этой комнате и склонен поступать неразумно, то точно не я.
Он ритуально склоняет голову. Но все же не удерживается, выразительно буркнув себе под нос: - И что в этом тощем галактическом чуде находят мужчины нашей семьи?
Я притворяюсь, что не слышал риторического вопроса. Ведь, задавая вопрос, стоит спросить себя, хочешь ли получить на него ответ. А обсуждение достоинств Эрика моему сыну не придется по вкусу.
Месяц тому назад я бы бросился в спор, как в схватку, сейчас - нет. Лерой просто не знает, о чем говорит. И прав в своем невежестве, как... как барраярец, искренне считающий убийство больного младенца добрым и гуманным поступком.
- Я благодарен твоему благоразумию, - соглашаюсь, пытаясь не показать своей жалости к слепоте сына. - Хочешь поговорить о чем-то более приятном? О будущем рауте? Помнится, ты собирался заводить полезные связи. Я хочу представить тебя некоторым нужным людям, дальнейшее будет зависеть от тебя.
- Да, я бы этого хотел, - степенно, как взрослый, подтверждает сын. - Если этот год закончится удачно, то лучшему из нашего выпуска предоставят честь быть представленным к Небесному Двору... этот зазнайка Теппин все локти себе пообкусает, но не сможет меня обойти.
Иногда чрезмерная правильность мимики оставляет лицо сына, и он улыбается совершенно по-мальчишески. Редкие ценные секунды. Что до школьного соперничества, то оно не шутка, над которой возможно посмеяться человеку взрослому. Каждое поощрение и каждый балл учитывается в активах клана, и служба, которой Небесный Господин награждает выросшего юношу, или генетический контракт на него, с предложением которым приходят представители другого Созвездия, зависит и от этой малости. Лерой же всегда стремился быть совершенством во всем, и для него это малое соревнование уже необычайно важно.
- Вы с ним идете голова к голове? - осторожно уточняю я. Ориентироваться в школьных делах сына мне не слишком просто, но имя конкурента у меня давно на слуху. - Полезный навык одерживать победы тебе должен быть знаком.
- Почти что, - сын морщится, это признание в слабости не дается ему легко. Лерой вообще устрашающе скрытен, замкнут, точно устрица в раковине. - Наше соперничество не делается легче от того, что наша семья стала предметом пересудов. У него бойкий язык, отец, но если не случится чуда, первым ему не быть.
- Надеюсь, ты находишь, что отвечать на его шпильки, - отвечаю я.
- Я стараюсь, - сдержанно сообщает Лери. - Мне было бы проще, не будь в этом злоязычии ни слова правды. Но за меня ты можешь быть спокоен: я не посрамлю имени Эйри и докажу, что наш клан, пусть и не столь многочисленнный, как прочие, достоин возвыситься.
- И твои усилия семья ценит, поверь, - действительно уважительно киваю я. - Этот Теппин не опускается до откровенного подсиживания?
- За свою бойкость он на хорошем счету у наставников, и за ним стоит сильный клан, - признается Лери нехотя, поджав губы. - Неужели накануне празднества у нас нет иного предмета разговора, чем люди, имени которых я не могу слышать без зубной боли?
- Прости, но ты сам начал этот разговор, - мягко возражаю я, - я полагал, ты хочешь моего совета.
- Не позволим людям недостойным омрачать нашу жизнь, отец, - решительно отвечает сын. - Спасибо, что согласился выслушать меня. Я надеюсь на твою мудрость, неизменно шедшую на пользу всей семье.
- А я - на твою выдержку, Лери, - мягко выражаю я свои чаяния. - У нас не самые лучшие времена, но ведь сила семьи не в болтовне и мнениях вокруг. Мы знаем, чего мы стоим, так и будет всегда.
Беседа, перевалившая опасный пик ссоры, дальше течет легко и, с легкой иронией обсудив будущий светский раут, мы готовы расстаться, довольные друг другом. Поблагодарив за чай и беседу, я избавляю сына от своего присутствия.
Да, я сумел завершить разговор примирением, но от того ничего из сказанного не исчезло. Я хорошо воспитал своего ребенка. В цетагандийском духе. А менять что-либо не только поздно, но и глупо: если мне удастся воспитать в нем чрезмерную толерантность, каково ему будет жить с нею в проигравшей войну Империи? Если же нет, к чему начинать безнадежное дело?