- И романтичным, - подтверждает Иллуми, склоняясь ко мне для короткого поцелуя. Губы холодные, а язык горячий.
На одну минуту можно отпустить себя... А потом - просто молча постоять, вдыхая свежий, горьковатый запах опадающих листьев с ноткой морозца, пока Иллуми обнимает меня сзади за плечи.
- Мой сад гораздо проще, у меня на изысканный декор не хватает фантазии, - произносит он задумчиво. - Вот почему, кстати, я почти не устраиваю приемов.
- Почти? - спрашиваю с опаской человека, не настроенного на светские развлечения в собственных стенах.
- Разве что в дни рождения, - успокаивает он. - Твой когда?
- Предупреждаешь, чтобы я успел сбежать? - хмыкаю. - Почти в самую Середину лета. Не скоро, короче. Прошлый я пропустил, не самым приятным образом.
- Следующий будет лучше, - дыхание согревает мне затылок. - Рассматривай это как официальное заявление.
Контраст с жарким шумом внутри дома и холодной нежностью снаружи почти сокрушителен. Никогда не считал себя сентиментальным или склонным с трепетом любоваться лунными пейзажами, но сейчас я чувствую себя беспредметно счастливым и, быть может, даже согласен признаться в этом вслух.
Увы, не успеваю. Скрип шагов по каменной дорожке совсем рядом, голоса - мужской и женский. Иллуми замирает. К его чести, он не отшатывается и не делает резких движений; просто разжимает руки, давая мне возможность отойти чуть в сторону.
Черт побери, мы - не пара подростков, которых родители застали за грешными делом на кушетке в гостиной!
Скорее наоборот.
Лерой обводит картину совершенно неверящим взглядом, так, словно у него в голове не укладывается происходящее; его юная дама смотрит на кавалера с вопросительным интересом.
Очарование ночного парка привлекает влюбленных, как мед - насекомых. Однако вот эта встреча определенно неудачная.
Отец стоит молча, явно предоставляя сыну возможность пройти мимо, "не заметив" неожиданного общества, но намек не срабатывает.
- Мы проявляем поразительное единодушие в попытках отдохнуть от шума, - произносит Иллуми, наконец. - Вы не озябнете? Здесь достаточно холодно.
Мальчик зримо вспыхивает, и грим не способен этого скрыть.
- Прошу прощения, что нарушил ваше уединение, - буркает, с очевидным трудом удержав на языке более резкие выражения, и окидывает нас двоих выразительным гневным взглядом. - Идем, Арвин.
Юные цеты удаляются к выходу, сквозь редкий кустарник отчетливо слышен девичий голос: "... подожду в зале...", и буквально спустя минуту уже совершенно красный и зло сощурившийся Лерой возникает перед нами снова.
- Как ты мог, отец? Прогнал нас, чтобы без помех любезничать... с этим?
На "этого" в моем лице он даже не смотрит - словно взгляд на столь низменную персону способен его самого запачкать.
И зло добавляет:
- Я-то думал, ты соблюдешь приличия хотя бы на приеме. Но нет, ты показываешь всем и каждому, зачем держишь это создание в нашем доме...
Ух, какие мы сердитые! Интересно, малыш не знает слов покрепче, чем "это создание" или просто блюдет вежливость перед лицом Старшего, пусть даже и осмеливается отчитать собственного отца за неподобающую компанию?
- Сын, - произносит Иллуми негромко, но словно хлыстом щелкнули. - Будь любезен прийти в себя, немедленно.
- Я в себе, - поправляет Лерой твердо. - Я оскорблен, но даже горе и гнев не лишают меня самообладания.
Изящная фраза звучит так, словно он вычитал ее из романа. Что, возможно, соответствует действительности.
- Ты ведешь себя неразумно и невежливо, - спокойно сообщает Иллуми, который если и покраснел от смущения либо побледнел от ярости, то грим позволяет это надежно скрыть. - Я разочарован.
- Прошу позволения удалиться. - Мальчик упрямо склоняет голову.
- Иди, - холодно разрешает отец сыну. - Я хочу поговорить с тобой, но дома.
- Я всегда в твоем распоряжении, - тихо и чуть ядовито отвечает, - когда у тебя только найдется время, отец.
Коротко кивнув, он уходит, не оборачиваясь; спина неестественно прямая, шаги широкие, край накидки полощется на осеннем ветру, и над головой крупными буквами написано слово "решимость".
Иллуми молчит, потом выдыхает только: - Дети... - словно это все объясняет.
Да, дети. Что здесь, что у нас дома - максималисты, склонные рассматривать все в черно-белом цвете. Я, вероятно, занимаю черную половину картины мира юного Лероя Эйри. Или на Цетаганде траур как раз белый?
А мне следовало подумать заранее и ожидать подобной реакции. Не он первый не принимает меня в этом мире, но у подростков все обострено до крайностей.
- Прости, - с тяжелым сердцем произношу, делая еще шаг назад.
Иллуми решительно берет меня за плечи, притягивает к себе.
- Прекрати. Пожалуйста. Он просто ревнивец, как я сам, и не может уложить в голове твое равенство - как я полугодом раньше. Только возраст такой, что он и не попытается. Твоей вины тут нет.
- Чтобы признать меня равным, тебе потребовалось меня полюбить, - говорю тихо, не отстраняясь, но и не прижимаясь вплотную. - Остальным такой метод не поможет. Твой сын прав. Нам... мне стоит вести себя сдержанней, пока мы не у себя дома.
- Мы оба хороши. Давай вернемся в дом - ты замерз. - И вправду дрожь пробегает по телу. От холода или от неловкости? - Продержись еще пару часов, и поедем домой.
Уже в дверях Иллуми коротко стискивает мою ладонь и тут же отпускает. Утешение? Обещание?
Я медленно удаляюсь по анфиладе подальше от входа, смущенный и раздосадованный, причем не до конца понимаю, досада на кого из Эйри сильней: на вздорного младшего, испортившего такую минуту, или на старшего... у которого такой младший. Малыш Лерой, который упорно считает себя взрослым настолько, чтобы давать отцу советы. Шестнадцатилетний блюститель семейной нравственности.
"О черте речь, и черт навстречь". Лерой и заступает мне дорогу. Хотя какой он черт, даже чертенок - напротив, крайне положительный мальчик.
- Вот ты где... родственничек, - цедит он сквозь зубы. - Тебя отпустили погулять?
Очень крутой. Очень взрослый. Вдвое моложе меня.
- Здесь красивый дом, - отвечаю я как можно нейтральней
- О, да, - соглашается Лерой. - Особенно всяческие укромные углы. Оставь моего отца в покое хотя бы здесь, из уважения к приличиям, если тебе известно, что это такое.
Что ответить? "Твой отец взрослый человек и способен сам решать, что ему делать"? Будто он сам не знает.
- Ты прав, - соглашаюсь кротко. - Я повел себя опрометчиво.
Кротость производит эффект, противоположный ожидаемому.
- Что они только в тебе находят? - шипит мальчишка, оглядывая меня с ног до головы самым презрительным взглядом урожденного расиста-гема. - Ты и вправду проклятье, посланное за грехи нашего рода. Ты свел в могилу одного Эйри, лишил разума другого, но меня ты не проведешь.
- К смерти Хисоки Эйри я не имею никакого отношения, - объясняю терпеливо единственное, что вообще имеет смысл опровергнуть в этом потоке обвинений. Вообще-то я полжизни отдал бы за то, чтобы никогда не встречать твоего дядюшку, мальчик. И, ох, кажется, отдал бы вторую, чтобы не расставаться с твоим отцом. Но это ни я не объясню толком, ни ты не поймешь.
- Почему бы тебе просто не уехать? - спрашивает Эйри-младший беспомощно и зло. - Я дам тебе денег. Много, только уезжай отсюда. - Прикусывает губу и добавляет тихо и торопливо: - Или сам не видишь, что усугубляешь его безумие до того, что это скоро станет заметно всем?
Я теряюсь настолько, что недоуменно переспрашиваю:
- Погоди, у вас же... приняты отношения между мужчинами, нет?
Только произнеся это, спохватываюсь. Не хватало еще говорить на подобные темы с разозленным подростком и в публичном месте.