- Мне лучше покажи, - говорю решительно.
И мне показывают.
Глава 25. Иллуми.
Миледи приезжает без помпы. Леди Эйри не считает шум достойным поведением; она множество вещей не считает таковым. Я не услышал бы ее, если бы не краткий всплеск голосов в холле и чуть слышная суета слуг.
Эрик приподнимает бровь, видя, как я прислушиваюсь, отставив чашку. Вчерашняя тревога немного разжала когти после разговора с милордом, и наш вечер оказался почти смешливым, а ночь - бурной. Наутро мой любовник выглядит сонным и взлохмаченным, угловатым, как голые ветки за окном: серое утро, на которое зябко смотреть и от которого не отведешь взгляда.
- Дражайшая, - объясняю я. Странное ощущение воцарившегося безвременья под хрупкой защитой домашних стен рывком исчезает. - Посиди здесь.
Строгое черно-белое платье облегает фигурку жены, делая ее похожей на воина древних времен; чемоданы и кофры, толпящиеся в холле - как весомая точка после несказанных слов. Она подгоняет служанок, распоряжаясь резко и решительно, и, увидев меня, на мгновение замирает. Что-то такое есть в ее взгляде, словно она уже взяла оружие и сейчас оценивает, стоит ли задерживаться ради мелкой стычки или же есть дела поважней.
- Иллуми? - констатирует она и тут же обрисовывает ситуацию. - Я ненадолго.
- Уезжаешь? - автоматически спрашиваю я. Конечно, она уезжает. Одежда, милые женские мелочи, люди так быстро обрастают ими в благие времена. Сколько времени ей потребуется, чтобы собраться? Или она приказала сложить вещи еще утром, из больницы?
- Да, разумеется. Ни мне, ни детям не стоит сейчас находиться здесь, - говорит без агрессии, но сухо. Я киваю. Им действительно не стоит. В доме у Кинти гораздо спокойнее.
- Лероя ты заберешь к себе? - чувствуя себя актером на подмостках, играющим странную пьесу абсурда, спрашиваю я.
- Не тревожься, муж, - коротко и любезно отрезает Кинти, - я позабочусь о его безопасности.
"Раз уж ты не смог", - читаю я в недосказанном.
- К нему не посмеет приблизиться никто, - заканчивает она.
- Переезд ему не повредит? - интересуюсь я. - К чему такая спешка?
- Я ценю твое доверие к лорду Табору, но он не из нашего клана, - поясняет Кинти аккуратно. - И буду меньше бояться происходящего, когда мой сын окажется в моем же доме. Разве в этом есть что-то странное?
"Ну да", безмолвно говорит ее вопросительный взгляд, "прежде ты нашел бы это самым естественным поступком. А теперь что случилось?"
И ответить нечего, Кинти во всем права. Она сейчас защищает своих детей, как я защищаю то, что значит больше всех наследников разом: семью как целость.
- Я боюсь, что поездка может ему повредить, - объясняю я свое недоумение. - Рана может открыться, да и сам переезд может оказаться для Лероя испытанием. Разве у Табора недостаточно хорошая клиника, или он недоволен затянувшимся присутствием в ней нашего сына?
- Ты можешь сам спросить врачей, если считаешь, что я неправа и слишком тороплюсь, - следует сухой укор. - Состояние Лери вполне позволит переложить его на плавающие носилки, а дальше он будет путешествовать надежнее, чем в колыбели. А чужой дом - всегда чужой дом.
В ее голосе столько искусственного спокойствия, что делается страшно: вот-вот треснет белая плоскость льда, рванется освобожденный поток. Я не могу понять лишь одного: есть ли еще шанс восстановить утраченное, или жена никогда не сможет мне простить того ужаса, который испытывает всякая женщина, едва не потерявшая ребенка... и того, что я вырываю из ее рук возможность отомстить.
- Шинджи и Кано...? - интересуюсь для проформы.
- Они будут со мной. - чуть нахмурив брови, отвечает Кинти. - Иллуми, как я могу оставлять детей в доме, где полно полиции и где живет человек, который, возможно, чуть не убил их брата?
- Да, да, - соглашаюсь я, устав от этого разговора. В нем каждая интонация лжива насквозь. - Я помню твою позицию, не стоит затевать этот спор заново. Ты свяжешься со мной, когда приедешь, чтобы я знал, что вы доехали благополучно, и возьмешь с собой надежного водителя и охрану, я распоряжусь.
В этой области влияния я не намерен спрашивать ее мнения, и Кинти о том прекрасно знает.
- Иллуми, - она делает шаг вперед, и нежный голос чуть теплеет, - я не оставляю тебя. Я хочу лишь обезопасить нас от него. Я боюсь, что и для тебя самого барраярец опасен, но тут я ничего не могу поделать...
Отчего ее слова кажутся мне такой отчаянной фальшью? Я смотрю в прелестное лицо и не верю, глупо и необоснованно. Что это, шутки страсти, следствие обиды или временное помрачение ума?
- Не нужно, дражайшая, - отступив на шаг, прошу я. - Все уже сказано, остались только дела.
- Нам уже случалось расставаться не на одну неделю, - бледно улыбается она. - Не делай из происходящего трагедии.
На это мне нечего ответить, и я искренне благодарен судьбе за то, что дети, топоча, ссыпаются с лестницы. Просидели все утро под присмотром нянек, терзаясь скукой. Обнимаю обоих. Я могу не видеть их сутками, даже неделями, но когда их нет - дом становится пустым, и некому прислать в подарок замечательные свистящие леденцы, от которых оглохнут домашние, и некому пожелать спокойной ночи, слыша в ответ мерное сопение...
- Ты навестишь нас? - спрашивает Кинти именно тогда, когда младшие уже рядом.
- Я постараюсь, - отвечаю, стараясь сохранить непроницаемый тон. - Если позволят дела - обязательно. Парни, ведите себя как подобает, и не вздумайте решить, что вы хозяева в доме миледи.
Две гладко заплетенные головы кивают. Надеюсь, расставание все-таки не будет слишком долгим.
- Держи меня в курсе дела, - просит Кинти, - будет обидно узнавать новости из чужих рук.
- Я непременно сообщу тебе хорошие новости, как только они появятся, - обещаю я. - Ровной вам дороги.
- Спасибо, - она обнимает меня, слегка прикасаясь гладкой надушенной щекой. Мне приходится это стерпеть. У Кинти безупречный вкус, но эти духи слишком сладки, словно сахарный сироп.
Вещи погружены, надежный эскорт, сопровождающий машину Кинти, исчезает за резными воротами сада. В моем доме редко бывает шумно, но сейчас он все-таки чересчур пуст.
***
С отъездом Кинти в права вступает поздняя, дождливая осень. Мы не выходим из дома, будь моя воля - не выходили бы и из спальни, и дело не только в радостях плоти, и даже не столько в них...
Мы впервые за долгое время остались совсем наедине, без золотом шитых развлечений столичного города, без друзей и приятелей. Три дня опадающей осени за окном, негромких разговоров обо всем за чашкой кофе - и я вынужден признаться: тот жгучий интерес, что владеет мною, не стал слабее.
Больше того. Я, действительно, увлечен Эриком сильней, чем кем бы то ни было ранее... и сильней, чем стоило бы позволять себе разумному человеку.
И, что веселит меня больше всего - мне безразлично, кто и что скажет, и даже что скажу я сам. Барраярец - мой, и моим останется, dixi.
На четвертый день на мой стол ложится расписанная райскими птицами и витыми символами Империи карточка. Дань древним временам: когда-то на Старой Земле такие были в ходу почти повсеместно, сейчас же остались у нас для торжественных случаев.
Все эти дни Кинти не желала со мной говорить, и это было досадно, но не более того. О делах жены и детей я узнавал от Эрни, регулярно беседуя с ним о состоянии моего сына. Я и сейчас не стал бы настаивать на разговоре, но случай не предполагает отказа. Протокол официального приема у сатрап-губернатора по случаю отправки на Эту Кита ежегодного Списка не включает в себя возможности остаться дома или появиться без супруги.
Разумеется, Кинти не ошибается с тональностью ответа. Если я сам ищу разговора, то дело не просто в желании поболтать о наших отношениях. Голос ее ровен, лицо не выражает недовольства, улыбка приветливо вежлива.