Поспешно миновав выметенный до блеска двор и войдя в избу, тёмную из-за наличия в светлице всего лишь одного окошка, мы, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, предстаём перед дедом Бессоном, сидящим на лавке и чинящим свои старинные сети, латаные великое множество раз.
Дед Бессон – отец нашей матери. Он не шибко старый, ему всего-то шестьдесят шесть лет от роду, но его густые волосы уже полностью белы, словно декабрьский снег. Ростом он совсем не высок, зато на ноги быстр, а зрение у него поострее, чем у некоторых молодых. Дед у нас самый лучший, поэтому мне особенно жаль, что мы не знали нашу бабушку, умершую ещё до моего появления на свет. Отец говорит, что она была очень мудрой и красивой, и наша мать была едва ли не её точной копией. Бабушка была не русской, и имя у неё было красивое, но совсем не нововерское: Бенигна.
– Ну, чего у вас уже случиться успело? – дед откладывает сети, и по тону его голоса я понимаю, что он успел обеспокоиться раньше, чем мы успели рассказать ему все волнения своих приключений.
Неожиданно, впервые с момента падения в воду, заговорила именно Отрада, при этом продолжая хлюпать носом и с силой потирать правой ладошкой глаза:
– Я в воду упала… С моста… Потянулась за бабочко-о-ой… – всё объяснение предсказуемо закончилось заячьим воем.
Дед сразу же поднялся с лавки и принялся успокаивать девочку:
– Ну-ну-ну! Жива, а значит, всё ладно!
– Сарафа-а-ан мо-о-окры-ы-ый! Если папа узнает, что произошло, он больше не отпустит меня гулять с Полеле-е-ей!
– Ну, день сегодня солнечный, так ещё поспеем обсушить твой сарафан. Ну-ну-ну! Не плачь, Отрадка, а я тебе мёду дам.
– С огу… С огурцами?
Свежие огурцы, макаемые в мёд – особое угощение деда. Я любил эту сладость даже больше, чем ядрёную домашнюю карамель, запекаемую в железных ложках и подаваемую на палочках, сделанных из бывших спичек.
Дед держал ласковую корову, полтора десятка разноцветных курей, пять пчелосемей и небольшой огород, так что сначала мы наелись огурцов с мёдом, а ближе к вечеру было и парное молоко, и свежий хлеб, и картошка с овощами и рыбой из казана, вынутого из русской печи – мы помогали деду с готовкой еды и этим были счастливы.
Этот летний день на удивление быстро клонился к своему завершению, сарафан Отрады так и не успел просохнуть до основания, но всё ж уже был почти сух, когда мы надели его на неё, вытащив девочку из чистой льняной рубашки деда. Обычно весёлая Отрада хотя и успокоилась, и больше не плакала, всё же на протяжении всего дня вела себя тише обычного: забившись в угол, играла с трехмесячным котёнком, которого дед назвал Дымом за его густую серую шерсть.
Ещё до вечера с севера начали набегать кучевые облака, ведущие за собой тяжеловесные тучи. Громобой как раз вызвался проводить Вяземских девчонок до их избы, которую все в Замке за глаза называли “хоромами” за то, что изба эта имела два этажа и по ширине была больше, чем это прилично в среде общего нововерского отречения, но стоило моему другу встать из-за стола, как в светлицу вошёл большой человек с бородой до самой груди – отец Громобоя, Утровой по фамилии Ярчак.
Утровой Ярчак был лучшим другом нашего отца: их дружба завязалась ещё до того, как у них появились дети. На самом деле, Громобой не являлся родным сыном Утровоя, у них даже фамилии не совпадали – Громобой был сыном лучшего друга Утровоя, с которым был в дружбе и мой отец, так что когда во время великого землетрясения Громобой осиротел в возрасте трёх лет, Утровой взял его себе на воспитание и с тех пор стал зваться его отцом. В возрасте двенадцати лет Громобой признался мне, что совсем не помнит своих родных родителей и что по этой причине считает, будто Утровой ему родной отец. Эти двое идеально подошли друг другу: оба молчаливые, предпочитающие тихое размышление громким словам, оба крупногабаритные, и мировоззрение у них не шибко отличалось – тот, кто не знал о том, что Громобой приёмный сын Утровою, никак не мог сказать, будто между этими двумя людьми совсем нет никакой кровной связи. И тем не менее, они считали друг друга родными настолько, что уже и позабыли о том, что на самом деле всё совсем не однозначно. Единственное, в чём они отличались: Утровой больше любил охоту, а Громобой почитал рыбалку.