— Ну так учись творить чудеса, Док. Ты прекрасно знаешь, чем это закончится, если не справишься, — напоминаю я.
Его лицо мрачнеет, он резко кивает и говорит: — Конечно, знаю. — Повернувшись к Виктории, в который уже раз за день проверяет ее температуру. — Я хочу, чтобы она поправилась, не меньше твоего. От этого зависит жизнь моей жены и моих детей, — произносит глухо.
Он складывает инструменты в медицинскую сумку и добавляет: — Вернусь через час, чтобы снова ее осмотреть. Если что-то изменится, сразу звони, — и выходит из комнаты.
Как только дверь закрывается, пространство наполняется хриплым дыханием Виктории. Каждое ее вдох-выдох дается с боем, и каждый раз это рвет меня на куски.
— Черт, — шепчу, проводя рукой по волосам. Окинув взглядом комнату, задерживаюсь на маленьком книжном шкафу рядом с туалетным столиком. Он забит книгами, которые Виктория читала, когда была маленькой. Я даже помню, как она читала мне вслух, когда мы были детьми.
Боже, как же я хочу вернуться в то простое время, когда мы были юными, невинными… казалось, что в мире все правильно.
Мы лежали на траве под открытым небом и смотрели на облака, стараясь разглядеть в них фигуры и животных.
А потом Виктория начинала читать мне. Я, правда, редко вслушивался в слова. Нет, меня куда больше завораживал ее мягкий, мелодичный голос. Уже тогда я любил ее. Просто тогда еще не знал, что такое любовь.
Достав потертую копию «Гордость и предубеждение», подхожу к ее кровати. Устраиваюсь рядом, вытягивая длинные ноги вперед, откидываясь на мягкое изголовье, раскрываю книгу и начинаю читать вслух.
Я не самый лучший чтец, и потому спотыкаюсь на некоторых словах. Мое образование оборвалось в тот момент, когда сбежал из горящего дома по соседству. Да и честно говоря, в то время я больше думал о том, где достать еду, чем о грамматике или математике.
Но я все равно продолжаю читать, преодолевая сложные слова — выговариваю их по слогам или попросту пропускаю. Не знаю, слышит ли меня Виктория, но искренне надеюсь, что знакомые строки приносят ей хоть каплю утешения.
Глава 18
Я медленно просыпаюсь, словно застряла где-то между сном и явью. Потребовалось несколько секунд, чтобы полностью осознать, где я нахожусь. На улице день, и теплые солнечные лучи, пробиваясь сквозь полупрозрачные белые занавески, кажутся райским прикосновением на моей коже.
Постепенно до меня доходит, что я в своей старой комнате в доме отца. Смотрю на розовые стены и кружевные белые шторы и понимаю, что здесь ничего не изменилось с тех пор, как я была маленькой девочкой.
Кошмар, через который прошла, наконец-то закончился… и я даже не помню, как меня спасли. Все ощущается, будто дурной сон, но боль в теле говорит о том, что все это было настоящим.
Чувствую себя так, будто меня сбил грузовик, а потом водитель сдал назад и переехал меня еще раз.
Садиться больно. Черт, даже дышать больно. Легкие ощущаются так, будто они переполнены и под давлением. Каждый кашель превращается в пытку, так что стараюсь дышать как можно тише, чтобы не спровоцировать новый приступ.
Я так счастлива, что выбралась из этого ада, что по щекам начинают катиться слезы радости. Я по-настоящему думала, что умру там. И, честно говоря, была морально готова к этому.
Открывается дверь спальни, и я ожидаю увидеть Марко или, может быть, даже отца.
Но тот, кто переступает порог комнаты, заставляет меня заморгать, пытаясь прогнать затуманенное зрение, и на мгновение думаю, что все еще сплю.
— Деймон, — удается выдохнуть мне.
Он замирает, услышав, что я очнулась.
— Виктория, — произносит он.
И звук моего имени на его губах вызывает в душе такой водоворот эмоций, которые сейчас совсем не готова переживать.
Я закрываю глаза, отгораживаясь от его образа.
— Как ты… как ты сюда попал? Мой отец знает, что ты здесь? — спрашиваю я.
Деймон ждет, когда снова открою глаза, и лишь тогда молча кивает.
Значит, они с отцом работали вместе, чтобы спасти меня от Нолана Фаррелла. По крайней мере, мой отец отбросил гордость и жажду мести ради моего спасения.
— Это ты… ты меня спас? — шепчу я.
Он снова кивает.
Я смутно помню, как он поднял меня на руки и унес, но теперь все это кажется каким-то далеким воспоминанием, хотя прошло, наверное, совсем немного времени.
Нахмурившись, он тихо закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной.
— Виктория, нам нужно многое обсудить…
Я едва не усмехаюсь. «Нам нужно многое обсудить»? Да это же главное преуменьшение года. Мне кажется, я так долго пребывала во тьме, что уже не понимаю, где верх, а где низ.