— А ну-ка отдай мне пистолет, пока себя не покалечила, — произносит он спокойно, протягивая руку.
Мой палец уже на спусковом крючке, я вся дрожу.
— Н-нe подходи ко м-мне!
Он делает еще один шаг и вдруг пистолет срабатывает.
Я вдыхаю резко, в шоке, пока на моих глазах его рука превращается в кровавую, изуродованную массу обнаженных мышц и костей, где раньше были пальцы.
Он орет от боли, отшатывается и прижимает окровавленную руку к груди.
— Черт, эта сука меня подстрелила! — вопит он.
Я настолько потрясена тем, что сделала, что даже не слышу шагов за спиной, пока не становится слишком поздно.
Резко оборачиваюсь, чтобы выстрелить в остальных, но когда нажимаю на курок, ничего не происходит. Пистолет пуст.
И вдруг их становится слишком много, чтобы сопротивляться. Они хватают меня, грубо оттаскивают к черному внедорожнику.
— Помогите! — кричу изо всех сил, царапаясь, пинаясь, кусаясь, борясь изо всех сил.
Но все напрасно. Они быстро усмиряют меня, волокут к машине и бросают на заднее сиденье, словно тряпичную куклу. В считанные секунды я оказываюсь с кляпом во рту, с завязанными глазами и наручниками на запястьях.
Я все еще бьюсь, извиваюсь, пытаюсь вырваться, пока меня не прижимают вниз с такой силой, что не могу пошевелиться. И тут чувствую резкий укол в шею.
То, что они мне вкололи, разливается по венам, словно огонь, мгновенно лишая сил. Все тело немеет, и я медленно проваливаюсь в черную пустоту.
Глава 7
Медленно прихожу в себя, словно пробираясь сквозь густой туман, окутывающий сознание. Постепенно взгляд фокусируется, и я оглядываю небольшую бетонную комнату, пытаясь понять, где нахожусь.
Помещение не больше пяти на пять метров, с решеткой слива в центре пола, тонким одеялом, на котором лежу, и ржавым металлическим ведром в углу. Дверь сделана из стали, укрепленная поперечной балкой, и, судя по отсутствию замочной скважины или механизма, она открывается только снаружи.
Каждое движение отдается болью во всем теле, я стону, когда пытаюсь сесть. Мне так холодно, что зубы стучат сами по себе. Я все еще в платье, в котором была, когда меня похитили, но пальто, туфли и чулки исчезли. Осторожно приподнимаю подол и облегченно выдыхаю — нижнее белье на месте, целое.
По крайней мере, они не тронули меня, пока я была без сознания. Но что они собираются делать со мной в этом бетонном аду — неизвестно. Возможно, изнасилуют… или хуже.
Ответ я, похоже, узнаю скоро, за дверью раздаются шаги, затем тяжелая балка с лязгом отодвигается в сторону.
Дверь распахивается, и передо мной появляется огромный рыжеволосый мужчина с длинной бородой цвета ржавчины. Не давая мне и шанса встать самой, он резко хватает меня за руку, поднимает с пола и, сжав так крепко, что наверняка останутся синяки, тащит по коридору.
К своему удивлению, я понимаю, что нахожусь в каком-то подземном бункере. Ни одного окна, бетонные потолки, стены и пол. Мы идем по узкому коридору мимо комнат, таких же, как та, где я только что была. Но эти комнаты забиты консервами, оборудованием и припасами. Все двери тяжелые, стальные — распахнуты.
Когда мы выходим в просторное помещение, я понимаю, насколько все плохо. Там стоит Нолан Фаррелл, окруженный своими людьми. На длинном металлическом столе разложены инструменты и предметы, которые можно назвать только пыточными. В центре зала большой оцинкованный таз, в углу камера, направленная на маленький металлический табурет.
Меня усаживают на этот табурет, холод от металла прожигает кожу. Я дрожу, зубы все еще стучат, когда Нолан подходит ко мне сзади.
— Передай привет на камеру, Виктория, — произносит он.
Я смотрю прямо в объектив, молча. Не знаю, кому он собирается показать запись, но догадываюсь, что моему отцу.
Внезапно мою руку заламывают за спину и тянут вверх так сильно, что я почти уверена плечо сейчас выскочит из сустава.
— Я сказал передай привет, — повторяет он.
Я кричу от боли, и этого, по всей видимости, ему оказалось достаточно.
— Сойдет, — говорит он, отпуская меня.
Затем достает из заднего кармана свернутую газету и поднимает ее к камере, явно демонстрируя сегодняшнюю дату.
Когда он убирает газету, то обращается прямо в камеру: — У меня твоя дочь, Чикконе. Твоя единственная дочь. Единственная плоть от твоей плоти, — произносит с нажимом. — Стоя позади, он обхватывает меня за шею, заставляя поднять голову, чтобы я смотрела прямо на него. — Такое красивое лицо. Вылитая мать, знаешь ли, — бормочет он, а затем его рука скользит ниже, под вырез моего платья, и грубо сжимает мою грудь. Я всхлипываю от боли, но не издаю ни звука. — Какая жалость, что скоро она умрет.