И Эссен до боли захотелось встретить какую-нибудь жучку или шарика. Клокастую. Поджарую. Невыстриженную. С красным языком, болтавшимся набоку. И жарким дыханием. Жучку, приветливо машущую куцым обрубком хвоста. С веселыми, бесшабашными глазами. Нет, видно, к тихой Швейцарии ей никогда не привыкнуть. Все чужое... Все холодное... До боли захотелось в Россию.
Она не стала взбираться в горы на вершину Jugendfrau и вернулась в Женеву.
В семействе Ульяновых не удивились ее раннему возвращению. Только в глазах Владимира Ильича она увидела смешинки. Он все понял. Как и Мария Моисеевна, он тосковал по России, мечтал поскорее вырваться на родину.
Жили Ульяновы в рабочем предместье Женевы, в Сешероне. Занимали скромную квартирку. Вместе с ними некоторое время жила и она, Мария Эссен. Какие то были счастливые дни! Владимир Ильич много работал. Он писал книгу «Шаг вперед, два назад», разоблачал ренегатство меньшевиков, боролся так, как умел он один. Работал в маленькой комнатке, засиживаясь вечерами. А она, Мария Моисеевна, сидела на скамеечке с Елизаветой Васильевной, и, боясь помешать Владимиру Ильичу, они тихо разговаривали. Сколько доброты и ума излучала Елизавета Васильевна, мать Надежды Константиновны!
И как ее любила Эссен! Надежда Константиновна в этих разговорах участия не принимала, разбирала корреспонденцию, шифровала письма в Россию. Труженица необыкновенная и свободного времени практически не имела. Разговор шел, как всегда, о России...
«У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации», — писал Владимир Ильич, а она, организатор и пропагандист, в такое горячее время сидит в каменном мешке дома предварительного заключения.
Эссен от возмущения стукнула кулаком по стене, скользкой и липкой. Натянула на плечи одеяло и тоскливо посмотрела в окно. Решетка в крупную клетку и клочок неба. Где взять силы, чтобы продолжить эту каторгу? А силы нужно найти... Как удивился бы Владимир Ильич, коли узнал бы о ее меланхолии. Жить, чтобы бороться, — бороться, чтобы жить... Иного пути нет. К тому же она богата: у нее есть прошлое, есть воспоминания, неподвластные тюремщикам.
...Она была послана Владимиром Ильичем в Париж к Плеханову. При ее отъезде из Женевы Владимир Ильич советовал непременно побывать у Стены коммунаров на кладбище Пер-Лашез.
День выдался непривычно пасмурный для Парижа. На конке доехала до кладбища Пер-Лашез. Широкие ворота распахнуты. Траурная процессия, продрогшая от дождя, медленно вползала на кладбище. Слепые лошади в белых попонах тащили катафалк, за которым семенила старая женщина в черном капоре. Она не плакала, тусклый и безразличный взгляд ее скользил по сторонам. Перешагивали через лужи родственники с траурным крепом на шляпах. Молодой мужчина вел за руку ребенка в черном костюмчике, который никак не мог понять серьезности происходившего и шлепал по лужам.
Эссен пошла за процессией и сразу свернула влево. На дорожках, посыпанных крупным песком, прошлогодний слежавшийся лист. Пахло прелостью и могильной сыростью. И холод был кладбищенским.
Проходила между могил. С мраморными крестами, огороженными поржавевшими оградами. «И тут решетки!» — не без изумления заметила она. И увидела девочку. Девочка, не обращая внимания на дождь, сидела, как нахохлившаяся птичка, на скамье, у свежей могилы с деревянным крестом и венком из увядших цветов. На лице не видно ни слез, ни горя — одно тупое безразличие, как при сильной боли. Мария поклонилась и побыстрее ушла, чтобы не смущать ее своим присутствием. Очевидно, так и она сидела у могилы матери в Самаре. Как давно это было! И как больно заныло сердце!
Оглушительно чирикали воробьи. Перепрыгивали через лужи, запрокидывали крошечные головки и купались. Жизнь — всюду жизнь, даже за кладбищенской оградой.
Прошла Мария и мимо могилы, в которой была похоронена какая-то русская. Надпись стерлась, фотография выцвела. Могила заброшенная. «О, как страшно умереть на чужбине!» — невольно подумала она и положила к изголовью букетик фиалок.
На дорожке вырос склеп, сооружение из камня и стекла.
Высоко в небо поднял крест ангел, благословляя коленопреклоненную женщину, лицо ее скрывали тяжелые складки камня. Крошечная могилка усыпана цветами. Значит, здесь похоронен ребенок. У могилки мать, не обращавшая внимания на дождь, с невидящими глазами. Нет большего горя, чем хоронить своего ребенка. Женщина упала на могилку, обняла ее и тяжело зарыдала. Узкая тропка повернула направо. И перед Эссен открылась Стена коммунаров... То были последние дни Коммуны 1871 года. Войска генерала Тьера ворвались в Париж, залив его кровью. Отряд коммунаров укрылся на кладбище Пер-Лашез. Коммунары, отстреливаясь, прятались за могилами. Солдаты Тьера выбивали их и теснили к каменной стене, которой было окружено кладбище. Коммунаров расстреляли у стены...