Мозг Марии лихорадочно работал, все глубже познавая ужас творимых царизмом утеснений и произвола.
...До этого гражданской казни подвергли на Сытной площади в Петербурге поэта Михайлова. Привезли его в позорной колеснице, в арестантской шинели, поставили на колени. Весь ритуал гражданской казни был подчинен одному — унизить, уничтожить чувство человеческого достоинства. Под барабанный бой прочитали приговор. Поглумились слуги царевы над человеком и отправили на каторгу. Растоптали талант! Поэта Михайлова так любил Чернышевский! Так высоко ценил за поэтический дар! Это его стихи стали дороги молодежи. Мария их частенько напевала.
Михайлова сослали на каторгу в Нерчинские рудники, потом поместили умирать в лазарет в Кадае, близ китайской границы. В это время там находился и Чернышевский. Ему сказали, что Михайлов умирает. Он бросился к Михайлову, но не успел...
...До этого была гражданская казнь Петрашевского. На сей раз на Семеновском плацу, в Петербурге, откуда — в Сибирь. Здесь же на площади заковали его в кандалы. Генерал, обозвав Петрашевского негодяем, плюнул ему в лицо... Петрашевский распрямился и холодно бросил: «Сволочь! Хотел бы я видеть тебя на моем месте...» А рядом — товарищи, участники кружка в чудовищных одеяниях: белых саванах с длинными рукавами, в капюшонах. Смертники... Молодых людей привязали к столбам, напротив поставили солдат с ружьями наготове.
Стояли палачи с тупыми лицами, в цветных кафтанах. Под барабанный бой явился чиновник и огласил царскую милость — смертную казнь через расстреляние заменить различными сроками наказаний. Петрашевский, когда его заковывали, не выдержал этой экзекуции — выхватил у кузнеца молот и яростно принялся заковывать на себе кандалы...
Перед Марией так и стояло лицо Петрашевского, гневного от возмутительного фарса.
Над жизнью человеческой, над жизнью каких людей смеются, негодяи!
Такой строй не имеет права на существование. Самодержавие, с его произволом и насилием над личностью, должно быть уничтожено. В этом твердо была убеждена Мария.
Мария пересекла Московскую улицу около гостиницы «Россия». Нарядную. Барскую. Залитую солнцем. Особняки в зеркальных окнах. Дома необычные, украшенные мраморными львами, нимфами. Кариатиды держали на плечах крыши домов — дело далеко не женское. Мария, смешливая от природы, радовалась возможности повеселиться. Балконы с чугунными решетками караулили мраморные львы. Все нижние этажи поглощали магазины с яркими витринами, принадлежавшие как компаниям, так и именитым купцам. Чего только не выставляли в витринах купцы! Все... И новомодные платья, и шелка, переливавшиеся всеми цветами радуги, и обувь, медленно проплывавшую по крутящемуся колесу. Кружевные покрывала, накидки, ленты на плечах коробейника. Манекен в красной рубахе, в синем картузе на затылке и с мертвой улыбкой на восковом лице. Столы, сервированные кузнецовским фарфором, сверкали белизной крахмальных скатертей. На тарелках различные узоры — от скромных незабудок до сине-черного кобальта, отягощенного золотом. Гроздьями свисали красные чашки в белых горохах, белые чашки в красных горохах. Саратов город торговый, и трудно представить все изобилие товаров, которое предлагалось покупателям.
Витрина охотничьего магазина купца Сивобрюхова могла испугать слабонервных дамочек. За стеклом дремал лес картонных деревьев, зеленая трава из крашеного мочала. Затаились зайцы с настороженными ушами. Застыли белки на ветвях с орешками в крошечных лапках. Затихли чучела сеттеров и рыжих спаниелей, изготовившихся для прыжка. Тут и охотник, прицеливающийся из ружья. За спиной его три новеньких винчестера. В сетях запутались стерляди и семужки чудовищных размеров, подплывала живая рыба к зеленым стеклам аквариума, поддержанного тяжелыми русалочьими руками.