И опять дома заводчиков и купцов, задавленные мрамором и лепными украшениями.
Но таких нарядных улиц в городе всего две — Московская и Немецкая, которую старожилы любят называть Невским проспектом. Купцы потрясли мошной и денег не пожалели на украшение родного города Саратова.
Мария стояла у витрины охотничьего магазина и смотрела на огромные охотничьи сапоги, словно снятые с ноги Петра Великого.
— А вы знаете, барышня, что сапог-то охотничьих в Саратове всегда не хватает?! — Молодой человек в светлом костюме и шляпе-котелке поигрывал тростью.
— Почему? В Саратове так много охотников? — Мария пытливо его оглядела. И успокоилась: чутье на шпиков у нее отличное. Слава богу, этот — обыкновенный лоботряс. И с улыбкой переспросила: — Много охотников?
— Бог с вами... Какие охотники? Саратов — провинциальный город: мощеными являются только улицы Московская да Немецкая, а по прочим чиновники от грязи осенью ходят в охотничьих сапогах. Нет, не смейтесь, любезная, сущая правда... Грязища непролазная. Такой нелепый климат: или нужно спасаться от пыли или от грязи...
Мария искренне рассмеялась и, придерживая пачку с книгами, перешла на другую сторону улицы, где располагалась фотография «Кочин и сыновья». Какие удивительные портреты в витрине: дети с распущенными локонами в матросках и дамы, лица которых скрывала вуаль, вошедшая в моду. «Зачем делать снимок, — удивилась Мария, — коли лица не разглядеть? Разве для показа мехов!» И невесты в каскаде кисеи с букетиками флердоранжа. И семейные купеческие портреты, когда здоровенный купчина спиной прижимался к стулу, положив руки на колени. Волосы тщательно расчесаны на прямой пробор и смазаны репейным маслом. Выражение лица каменное. И рядом стоит жена с таким же каменным лицом, рука ее покоится на плече мужа. Были и портреты. И опять купчина в парадной тройке с золотой цепью. Это так называемые кабинетные портреты. И, желая показать, что нет предела мастерству господина Кочина и его сыновей, на шнурах висел снимок, сделанный на похоронах. На переднем плане гроб с кистями. За гробом убитые горем родственники, венки с развернутыми лентами. К снимку прикреплена цена — пять рублей двадцать пять копеек.
Мария отпрянула — мир частной инициативы верен себе.
Жила она в рабочей семье на юго-западной окраине города. Сняла койку и попытала счастья отыскать место в шляпной мастерской. Место нашлось, пробу выдержала с успехом — мастерица превосходная. После отъезда из Самары она сильно изменилась, годы странствия сказались благотворно. Из Екатеринослава попала в Одессу. В Одессе начала серьезным образом заниматься самообразованием, вошла в кружок и все свободные дни проводила в Публичной библиотеке. Читала систематически. Программу составила обширную и штудировала книгу за книгой по социальным и философским вопросам. Пробелов в знаниях много, ох как много! Идеи революции ее захватили. Хотелось все понять, все уяснить. В Одессе занялась партийной работой, и вскоре пришлось перейти на нелегальное положение. В Саратов приехала уже профессиональным революционером.
Сегодня для нее большой день — первое занятие кружка рабочих-металлистов. Думала, как начать занятие, и решила, что лучше всего с объяснения рабочим того, что называется прибавочной стоимостью.
На гористой улочке, которых так много в городе, в домике с потрескавшимися стеклами, у тихой вдовы решили проводить встречи кружковцев. Улочку с трудом разыскала сама. У уличной тумбы ее встретил паренек. В руках «Биржевые ведомости». Парень едва не снял фуражку, завидев ее. Да, с конспирацией в Саратове дело плохо, огорчилась она. Ишь как в улыбке расплылся, а ведь должен просто идти вперед на десять шагов.
Бедность-то какая... Вот здесь и начинался настоящий Саратов — с лачугами, с оврагами, заросшими крапивой, с буйными кустами бузины, с козами, облепленными репейником, с собаками со впалыми боками и клокастой шерстью.
Парень, несмотря на жару, одет в темный костюм, в белую косоворотку, подпоясанную крученым ремешком, в сапоги, начищенные до блеска. «Это хорошо, на урок, как на праздник, собрался, — подумала Мария.— Интересно, как другие рабочие придут».
Кружковцы Марию удивили и смутили. На столе, покрытом чистой скатертью, стоял пузатый самовар, на тарелочке сушки и пряники. Горкой чашки в тот самый красный горошек, что видела в магазине на Московской улице. Вдоль стола — лавки. На лавках — рабочие солидного возраста. Некоторые в костюмах-тройках с цепочками от часов в жилетных карманах. Костюмы шевиотовые, пахнут махрой, (так хозяйки хранили парадную одежду в сундуках от моли). Костюм покупался на всю жизнь один — приурочивалась покупка к свадьбе, его надевали считанное количество раз по праздникам, а затем в нем и хоронили. Иногда костюм переходил от отца к сыну. Почти на всех костюмы выглядели словно с чужого плеча. Это обстоятельство никого не смущало. Люди солидные. В руках тетрадки для записей. Молчали и откровенно ее рассматривали. Потом переглянулись и выжидательно затихли.