Рабочие довольно заулыбались.
— Что ж, времечко позднее. Пора кончать, товарищи? — спросила Мария, поправляя золотистые волосы и закалывая пучок шпильками.
Рабочие молчали. Теперь уже курили все. Дым сизым облаком висел в комнате.
— Как звать вас — величать, не знаем, но не часто такого грамотного человека рабочему приходится видеть. — Новиков встал, погладил бороду и сказал просительно: — Не знаете ли вы, барышня, стихов про народную долю? Очень они простому человеку нужны.
Мария зарделась от удовольствия. И опять ее огромные глаза засияли. Сильным голосом стала читать:
Мария помолчала и добавила:
— Эти стихи написаны Кондратием Рылеевым вместе с Александром Бестужевым.
— Хорошие стихи. Такие и на память заучить не грех, — заметил Новиков, поглядывая на сына.
Рабочие были поражены. Столько лет поют эту песню — и отцы и матери, и деды и прадеды, да и сегодня она словно для них написана, а ей-то, голубушке, семьдесят годков. И все порядки те же: и бесправие, и лиходейство, и монополка с царским орлом, где опаивают народ... Да, пора «мотать себе на ус».
Мария с радостью видела, с каким восторгом слушали рабочие стихи декабриста Рылеева. Действительно, народный поэт. В свое время и она была поражена, что распространенная песня — рылеевская.
— Дошли до нас и последние стихи Рылеева, написанные им в Алексеевском равелине незадолго до казни. Интересна их история. Декабристу Цебрикову принесли обед. «Я принялся рассматривать оловянные тарелки и на одной из них нашел на обороте очень четко написанные гвоздем последние стихи Рылеева».
Расходились из домика по одному. Марию взял под руку младший Новиков, объяснив, что иначе в этих местах чертовых ногу легко сломать, да и для городовых вид влюбленной парочки привычнее.
Над Волгой упали голубые сумерки. Бархатистый ветерок приносил с реки теплые волны. На багреющем закатном небе проступали первые робкие звезды. Далеко-далеко слышалась песня.
АННА ИВАНОВНА
Жизнь всегда богата неожиданностями, самыми удивительными. Мария, став профессиональным революционером, привыкла не удивляться этим неожиданностям, как и частым своим переездам из города в город. Словно листок, гонимый ветром в осеннюю непогоду, перебрасывался от одного дерева к другому, так и Мария оказывалась то в одном, то в другом городе. После Саратова она побывала на юге России, потом в Самаре, потом в первопрестольной и белокаменной Москве и, наконец, в Петербурге. На этот раз нужно было уезжать с товарищами на Урал.
Выдалась непривычная для Петербурга сухая и теплая погода.
В Екатеринбург решили ехать через Москву. Поздняя осень 1898 года. Мария бродила по Невскому, подолгу стояла на Аничковом мосту и не отрывала глаз от воды. Кружили оранжевые листы липы, Мойка обмелела и камни-валуны проглядывали сквозь тонкий слой воды. Если хорошенько вглядеться, то можно было увидеть и сонных рыб, которые, расставив красные плавники, боролись с течением, и длинные нити водорослей, прилипшие ко дну. Временами валуны проступали над водой, и тогда на камни пристраивались синицы. Они опускали головки и забавно их вскидывали, глотая капли воды. Отчаянно сражался между валунами бумажный бриг, пущенный мальчишеской рукой. Ветер гнал его на камни, быстрое течение кружило его, как щепку, поворачивало, грозясь опрокинуть. Вода заливала корму, бриг оседал и мужественно пытался пройти узкое место.