Хотя в семье было еще трое детей, младшего брата Маша любила больше других. И правда, удивительный! С вьющимися русыми волосами, с большим открытым лбом и синими глазами, хрупкий. Каждый раз сердце ныло от боли, когда прижимала его к себе. Истощен-то до крайности!
В семье Фима младший, а теперь, когда мама в очередной раз попала в больницу, напоминал нахохлившуюся птичку, выброшенную из гнезда на проезжую часть дороги. И одет плохо, и голодные глаза, и думает только о хлебе. Вот и сейчас скосил глаза на сверток в белом платке, который она держала в руках. Знает, там картошка, но попросить не смеет. Это для мамы... Мама полна волшебного очарования и для него, с мамой связаны самые прекрасные воспоминания — и ласковые руки, которые тормошили его волосы, и глаза, в которых отражалось небо, и певучий голос. Мама есть мама. Он всегда чувствовал себя в безопасности, когда спасался на ее груди.
И Маша была похожей на маму. Но все-таки его не оставляла тревога, когда он, заслышав пьяный голос отца, пытался укрыться у сестры на руках. Чувствовал, как тревожно бьется ее сердце, как испуганно застывали ее глаза, и непонятная тревога охватывала его. От страха он не плакал — ужас был так велик, что плакать не смел, — но старался не дышать и до боли сжимал шею сестры...
Маша размотала платок, попыталась закутать голову брата. Совсем недавно переболел корью — всякая простуда к нему так и липнет. Конечно, в такую погоду не дело его таскать по городу. Хотела оставить дома, да побоялась: вдруг отец пораньше вернется с железной дороги и начнет скандал? Вот и тащит на себе, покрепче прижимая к груди, чтобы не простыл.
Дела... Дела... Пошел третий месяц, как они ежедневно шагают через весь город, чтобы навестить в больнице мать, а главное, накормить ее. Мама очень больна. И пищу принимает только из рук дочери. Почему отец такой? Маша его не оправдывает, по понять старается. Она помнила его другим — и веселым, и красивым, и счастливым. Помнила, как по праздникам он надевал рубашку с галстуком, важно играл цепочкой, прикрепленной к жилетному карману, — часов-то никогда не было, но без цепочки он, как всякий мелкий служащий, обойтись не мог: засмеют. Помнила, как красивыми голосами они пели с мамой. Она сидела на коленях у матери, одетой в шелковое платье, смотрела на пироги на столе и слушала. Как прекрасно они пели! Мама сильным голосом выводила мелодию, а отец вторил ей густым басом. Маша по годам намного старше Фимы и помнила времена, когда в доме и обеды были праздничные, и комната пахла березовым веником, которым намывали полы, и румяные котлеты, и сладковатый запах печеной картошки. Тогда отец не пил, и мама не болела, и, как ни малы были заработанные деньги, они жили, как люди, как говорили соседи. Мать сводила концы с концами и что-то откладывала на черный день. Песня... Песня... Она всегда звучала в сердце Марии.
высоким, сильным голосом выводила мать, поглядывая на отца. В глазах нежность.
И Маша понимала, что слова эти ненастоящие, просто из песни их не выкинешь, что мама полна ожидания счастья. Да и как ей, такой молодой и сильной, не ждать счастья?! И до песен великая охотница. В те минуты, когда пела, мама была чудно хороша — лицо точеное, одухотворенное, глаза, синие, как у Фимы, казались черными от густых и длинных ресниц. Губы чуть припухшие, в ушах поблескивали крупинки горного хрусталя — сережки были подарены отцом на свадьбу. И такая же ладная, как и отец. Но главное — лицо, умиротворенное и счастливое. А когда она взглядывала на дочь, то никто не мог с ней красотой сравниться. Так, во всяком случае, казалось Маше.
бархатисто выводил отец. Глаза его были закрыты, только лицо вздрагивало от нервного напряжения.
И Маша понимала, что и отец поет неправду: ни заснуть вечным сном, ни забыться ему не хочется, да и зачем, когда рядом раскрасавица жена и дети, нарядные и ухоженные. И потому ее не пугают страшные слова, которые он выводит с таким чувством:
Только все это было так давно, что уже плохо помнилось. Семья росла, забот прибавлялось, работа становилась все тяжелее, а платили все меньше и меньше, денег не хватало. И отец начал пить горькую. Да как! Приходил домой не только без последнего рубля в кармане, но и без сапог и, чтобы не видеть укора в глазах матери, с порога начинал ругаться да драться. Мать в перепалку не вступала, только презрительно сжимала рот. Она хватала детей и прижимала к себе.