Подобное упрямство возмутило Марию. Не шуточки шутим, а речь ведем о здоровье! Но Ида лишь отрицательно крутила головой. В отношениях наступила некоторая отчужденность. Ида считала, что Мария ею тяготится, а Мария видела несвойственное подруге глупое упрямство.
И тут произошел случай, на которые так таровата жизнь в подполье.
Они разъехались по конспиративным соображениям. За Марией началась слежка. Ида поселилась у дальней родственницы, а Мария скиталась по чужим углам. Началась темная полоса ее жизни — слежка, подобно паутине, опутала со всех сторон.
В тот разнесчастный день шпики не упускали ее из виду. Куда бы ни пошла, где бы ни объявилась, обязательно встречала господина в котелке, с оттопыренными ушами. Куда податься? Как спастись от ареста, неминуемого, чреватого тяжкими последствиями?
Она решила отсидеться в палисаднике рядом с заколоченным домом.
Кусты орешника с опавшим от непогоды листом шевелились, словно живые. Серые воробьи, сжавшись от ветра, напоминали листья орешника. По небу плыли лохматые тучи, солнце едва пробивалось сквозь их толщу. Временами ветер налетал на кустарник, воробьи неохотно поднимались тесной стайкой, и куст оживал. Серый. С темным стволом и вздувшейся от дождей корой. Воробьи недолго кружили и, едва лишь стихал ветер, вновь плотно облепляли орешник.
Мария поежилась. Вот-вот хлынет дождь. Напялила старый жакет, повязала голову шерстяным платком и думала свои невеселые думы. Положение складывалось критическое. Шпики ходили по пятам и если не брали Марию, то не от ее ловкости как конспиратора, а потому что старались выявить подпольные связи. Играли в кошки-мышки. И как только она пришла к этому горестному выводу, так сразу прекратила работу. Из дома, где снимала комнату, бежала, сказав белошвейке, что поедет проведать больную сестру в Ростов. С подоконника сняла клетку с чижом — опознавательный знак. Да, явка провалена. Сложила вещицы в крошечный узелок и ушла. Куда ушла? На какое время? Кто знает... Попробовала поселиться у Дарьи, с которой вместе вела кружок. К счастью, в тот вечер подруга оказалась дома. Но родители с такой неприязнью посматривали на нее, что на душе стало нехорошо. Где уж тут просить о ночлеге, тут бы подобру-поздорову ноги унести! Так и ушла не солоно хлебавши. У ворот ее догнала Дарья, слушательница фельдшерских курсов, и, потупив глаза, попросила забыть адрес. Оказывается, родители в ее комнате сделали обыск и нашли листовки, которые она хранила под матрацем. У матери начался приступ грудной жабы, а отец разбушевался и пригрозил отнести листовки в участок. Вот-те какие делишки... Дарья в ногах валялась, чтобы листовки сожгли и до участка дело не доводили. Отец, галантерейный купец, был человеком крутого нрава и оттаскал ее за косу. Брат служит в полиции, и угроза отца испугала Дарью. На глазах блестели слезы — нет, она не может оставаться помощницей Марии: подругу погубит и себя до тюрьмы доведет. Вот и решила бросить в воду все, привязав для тяжести камень, так и сказала: «Камень». Камень для верности, чтобы правда никогда не всплыла.
Мария смотрела на девушку с жалостью. Физически неприятно было видеть ее распухшее от слез лицо и слушать плаксивый голос. Испугалась... Даже первой проверки не выдержала... А Дарья все причитала:
— Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой.
Ох, как богат русский обыватель на всякие присказки, когда хочет оправдаться в собственных глазах! Трусость всегда отвратительна, в какие бы личины ни рядилась. Мария повернулась круто и хотела уйти. Та бежала, хватала за руку и приговаривала:
— Не плюй в колодец — сгодится воды напиться. — И, не услышав ответных слов, неуверенно закончила: — Гора с горой не сходятся, а человек с человеком свидятся.
Мария с силой оттолкнула девушку и быстро заторопилась по переулку. Гнев ее понятен, но куда деваться? Идти к Туркину, к адвокату велеречивому. Вечно в недовольных... Может быть, укроет?! Гм?! Вряд ли... И в прошлый раз держал себя препротивно.
Она свалилась неожиданно, как снег на голову. Не спала уже третью ночь. Ездила в село неподалеку от города. Брела по осеннему бездорожью, нудные частые дожди превратили проселочную дорогу в сплошное месиво, по которой ни человек, ни лошадь не пройдут. И все же она прошла! И долго очищалась у вокзала от грязи, пыталась привести себя в божеский вид, дабы не вызвать подозрение. И вот она, продрогшая, голодная, добралась до квартиры адвоката, расположенной в центре Крещатика. Двери с медными нашлепками. Медные ручки, начищенные до блеска. В подъезде в медальонах нимфы с облупленными носами. Зеркала. Мария накрутила пальцами кольца волос на лбу для поднятия настроения и, вздохнув, нажала кнопку звонка. Дверь открыла франтиха горничная. В накрахмаленных оборках фартук. Наколка в волосах белая до синевы. В глазах насмешка, хотя приучена ничему не удивляться. Вышел адвокат... Отшатнулся и затащил ее в кабинет. Долго и нудно упрекал за проявленную неосмотрительность. И все прикрывал заботой об осторожности. От голода у нее кружилась голова, и смертельно хотелось спать. Кажется, на вопросы адвоката отвечала невпопад. Потом увидела на паркете, в который можно было смотреться, как в зеркало, грязь от ботинок. И развеселилась. Очень смешное лицо у этого типа: вытянутое, с косыми глазами, с губами ниточкой, — словом, лицо в кривом зеркале. Такие зеркала в балаганах на базарах. Заплатишь пятачок — и смейся вволю, а тут без денег — и столько удовольствия. Неожиданно влетела жена, молодящаяся дамочка. Платье красное. Шарфик красный. Туфли красные. Лицо в румянах. Дамочка восхищалась геройством мужа. «Ах, Вольдемар!.. Браво, Вольдемар... Я не оставлю тебя, Вольдемар, даже если пойдешь этапом в Сибирь». Глаза, густо накрашенные, горели восторгом, щеки полыхали... Она также бросалась к окну, замирала, услышав шаги горничной... «Цирк... Сплошной цирк...» — негодовала в душе девушка. Ни муж, ни жена не предложили ей высушить платье, сменить обувь, не дали куска хлеба. Дамочка хотела ее вытащить к гостям, собравшимся на музыкальную среду, и показать, как диковину. Правда, муж отговорил. Так и ушли к гостям, плотно закрыв дверь в кабинет. Перед уходом дамочка все нагнетала опасность, угрожавшую мужу: «Сибирь... Восточная Сибирь... Возможно, и Алексеевский равелин Петропавловской крепости...» Казалось, такая перспектива восхищала ее. Кривляка старая... Ох уж эти либеральные болтуны, господа сочувствующие!..