Время двигалось к рассвету. В оконцах домов стали зажигаться огоньки, город просыпался. Пора... Нужно уходить. Осталась последняя листовка, которую Мария, по обыкновению, наклеивала на полицейскую управу. Санин погрозил ей пальцем. К чему озорство?! Ида, посмеиваясь, качала головой. Мария старательно разглаживала уголки листовки.
В белесом рассвете проступали квадраты листовок. Мария, довольная, крепко расцеловала Иду:
— Спать... Спать...
Утром Мария направилась в город. Вместе с ней вышагивал Санин. Нужно было зайти к наборщику еженедельника «Екатеринбургская неделя» Емельянову и получить очередную горстку шрифта. Мысль о подпольной типографии не оставляла девушку. Да и сколько можно отпечатать прокламаций на гектографе? Мизер. А рабочие хотят узнать правду. Двести-триста экземпляров, напечатанных на гектографе в керосиновом чаду лампы, не могли удовлетворить спроса на нелегальную литературу. Где найти место для типографии? Откуда взять людей? Деньги? Шрифт?.. Сколько вопросов, требующих решения, ставила жизнь. Фактически денег нет. Жили члены комитета предельно скромно, и все же деньги таяли, как вода. Личные расходы, на которые каждый разрешал себе брать из общих денег пять рублей в месяц, сократили... У Марии голова пухла от забот.
Утро выдалось холодное. Мария, поеживаясь, застегнула жакет и прибавила шаг.
У здания городской полицейский управы толпа. Городовой с большими торчащими усами поливал листовку из ведра горячей водой. Шея покраснела от натуги. Он громко ругался.
— Обожди портить добро — дай людям прочитать правду, а ужо тогда и злодейничай! — неторопливо говорил пожилой рабочий городовому.
Мария задержалась. Порадовалась веселому и озорному настроению толпы.
Под хохот и свист принесли новое ведро кипятку из полицейского управления. Ротмистр, стоя на крыльце, не без раздражения поглядывал по сторонам. Правая щека его дергалась от неудовольствия. В душе ругательски ругал байбаков — полицейских, которые на дежурстве дрыхнут, словно чурки, а тем временем злоумышленники крамольные грамотки расклеивают. Скандал!
Мимо ротмистра прошмыгнул толстяк городовой с большим кухонным ножом. Веселье в толпе возрастало.
— Боровы... Боровы... — кипятился ротмистр, сжимая в руке перчатку. — Нет бы раненько все увидеть и уничтожить от позора.
— Может, и баб прислать в помощь? — веселился мастеровой. — И швабра, и ведра, и нож кухонный... Бабы заодно и участок будут охранять... А то спят твои буйволы, начальник, и храпят...
Мария переглянулась с Саниным и отошла от участка.
У городской думы зрелище повторилось. Здание думы построено из гранита. С массивными дверьми, украшенными бронзой с львиными головами. С красной дорожкой, зажатой медными прутьями. С начищенными медными перилами. Медные медведи недружелюбно оскалили пасти, хищно протягивая лапы к просителю. Отцы города жили за семью печатями — и полиция, и сторожа... Полицейский в кубанке подозрительно посмотрел на незнакомых ему людей. Толстый живот. Мундир трещал по швам. Вид заспанный, словно медведя подняли вилами в берлоге. И тоже занят: усердно отскабливает от мраморной колонны воззвание. Нет, голубчик, так просто не удастся сие сделать — торжествовала Мария. Правильно учили ее в Петербурге: в подполье нет мелочей и хорошо сваренный клей делает свое дело.
Санин потянул ее за руку и увлек на зеленую улочку. Сразу за углом возвышались казармы с караульной будкой. Часовой застыл с ружьем. На лавочке лузгали семечки свободные от дежурства солдаты. По провинциальной привычке оглядели с ног до головы прохожих. Короткая стрижка Марии заставила их перемигнуться. Чудно-то как — стриженая баба!
Стрижку свою Мария считала накладкой в конспирации и ругала себя каждый раз при встрече с незнакомыми людьми. Раньше у нее была длинная коса. В детстве ее и расчесывать сама не могла — маму просила. Мешала коса немилосердно и ночами и днями. Когда стала жить в подполье, то коса стала непозволительной роскошью. Жизнь без собственного угла, без крыши над головой, ночевки на вокзале, ночевки в тенистых местах парков, скитания по квартирам сочувствующих, многие из которых не знают, каким образом тебя поскорее выпроводить. И коса была помехой. Как в таких условиях возиться с косой?! Эти причины малодушно призывала себе в оправдание — главное в другом. Она причисляла себя к новым людям. После прочтения книги Чернышевского «Что делать?» бредила этими людьми. И конечно, новая женщина должна разбить все традиционное. Косы были тем, что не совмещалось с понятием о новом человеке. Стриженые волосы, пенсне, папироска... Теперь Мария с мягкой улыбкой вспоминала то время, словно корью переболела. В Саратове пошла к парикмахеру. Тот руками замахал от возмущения, глядя на ее косы. Потом усадил перед зеркалом, расчесал волосы и долго любовался ими. Золотистые, в локонах. И неожиданно сказал: