— Такие волосы не часто увидишь. Конечно, голод — не тетка... Оставьте косу мне за пять рублей.
У девушки от удивления поднялись брови: волосы она срезала, так сказать, из идейных побуждений, а тут при ее безденежье — пятерка! Согласилась с радостью. Подруги долго ее ругали. Короткие волосы — примета для охранки. Стриженых женщин в городах почти нет, поэтому и разыскать нетрудно. Когда выезжала из Петербурга, чужую косу прикрепляла шпильками. Умница-разумница... Свою срезала, чтобы с чужой колготиться. Одним словом, молодо-зелено.
Вот и солдаты удивленно смотрят на стриженую женщину в забытом богом Екатеринбурге. Здесь ни Бестужевских курсов, ни курсов Герье, как в Петербурге или Москве, следовательно, нет и стриженых курсисток. Да-с, нехорошо получается. Без платочка на голове ни шагу теперь по городу — приказала себе Мария.
Отругав себя, Мария остановилась около мраморной доски, которая говорила, что здесь размещается Екатеринбургский 37-й пехотный полк, отмеченный за храбрость знаками отличия: полковым георгиевским знаменем с надписью «За отличие 1814-го против французов и за Севастополь 1854—1855 годов» и серебряной трубой «За взятие Монмартра 30 марта 1814 года».
Солдаты за честь отчизны сражались... Наполеона гнали... Севастопольскую оборону выстояли... А нонче в казармах царит голая муштра, основанная на оскорблении человеческого достоинства.
Нужно идти к солдатам и нести революционное слово.
Санин шел молча и думал о своем — нужно печатать сборник «Пролетарская борьба». Это приказ из Петербурга. Собственно говоря, за этим и из Петербурга прикатили готовым комитетом. И материалы привезли животрепещущие — из Саратова статья Португалова, отчаянного оригинала, поражавшего воображение горожан хождением в макинтоше, черной шляпе, черных очках и с черным зонтиком. Служил он врачом-эпидемиологом, профессия неслыханная. Человек дельный, и статья глубокая о рабочем движении. Из Саратова прислана и другая статья — о революционных настроениях в деревне. Сам Санин дни и ночи сидит над статьей «Кто совершит пролетарскую революцию?». Ответ он знает — рабочий класс, но эту истину нужно еще многим объяснять.
Планы работы в Екатеринбурге у партийного комитета большие. И Мария, неутомимая Мария, успела съездить и в Петербург, и в Саратов за недостающими частями для ручного типографского станка. Вот пока будут печатать сборник для кружков, потом можно и о журнале подумать... В Петербурге эту идею товарищи одобрили, только кустарничеством запретили заниматься. Весь тираж следовало доставить в столицу, там комитет решит, как его распространять.
А пока шрифт... Шрифт проклятый, без которого невозможно печатать в подполье.
Так и шли Мария и Санин, каждый раздумывая о своем.
И опять свернули в переулок, Мария удивилась, как Санин быстро освоился с городом. Ну и переулок... Домишки все на одно лицо. В два окна. Приземистые. Обнесены некрашеным забором. Ворота на засовах. И калитки грязно-зеленого цвета. Свернули за угол и опешили. В окне дома, второго от угла, нет условного знака. На окне не стоял горшок герани, как обговаривали при встрече. На первом этаже жил наборщик Емельянов. Человек неразговорчивый, но обязательный. Он выносил из типографии горстками шрифт, только держать его в доме боялся. Шрифт отдавал своему соседу Прохорову. Прохоров отличался богобоязненностью, пел в церковном хоре и известен был своей набожностью. Против ожидания, он сразу согласился хранить шрифт и, сказав, что его ничто не интересует, аккуратным образом раз в неделю вручал Марии холщовый мешочек. Сегодня был именно такой день.