Собственно, обдумать ни Санин, ни Мария ничего не успели. У дома толкалась полиция, торчал дворник с начищенной бляхой и рыскал какой-то тип. Неряшливый. В помятых брюках. И в грязной манишке. «Обыск... Конечно, обыск...» — оборвалось сердце у Марии. И, сомнения нет, у Емельянова. Санин, не останавливаясь, прошел дальше, тростью отстранив типа в грязной манишке, а она решила все толком разузнать. Резко шагнула к калитке. Сдвинув шляпу на затылок и в улыбочке обнажив прокуренные зубы, господин в грязной манишке галантно распахнул калитку.
— Пожалуйте, барышня... Вас-то мы поди и ждем, с самого утра.
Мария добродушно хмыкнула и наклонила голову. «Спасибо, что Санин прошел благополучно: одной легче выкрутиться. К Емельянову идти не нужно... Ни в коем разе... — лихорадочно соображала она. — Прохоров, благочестивый книжник и божеский человек, как его шутливо называли, вне подозрения».
— Нет, мне на второй этаж... Почему вы меня подталкиваете? — широко раскрыв синие глаза, спрашивала Мария. — Сказывали, что свадьба на втором этаже и, по-моему, даже в той квартире.
Мария смело вбежала по грязной лестнице на второй этаж и открыла дверь в комнату Прохорова. Эка незадача! Комната полна народа. Прохоров сидит со смиренным видом под образами, держит Библию и шепчет молитву, не обращая внимания на полицию. Славянский шкаф выволокли на середину комнаты. Правая дверца болтается на верхней петле. Пальто, черный костюм брошены на спинку кровати. Ящики с бельем, в которых хранились расшитые полотенца и праздничные скатерти, богатство нескольких поколений семьи, на полу. На кружевной конец полотенца наступил толстый пристав. Книги разбросаны по столу. Хотя они божественные, но почтения у полиции не вызвали — все перевернули, перелистали. На чистый пол, устланный лоскутной дорожкой, вывалена зола из печи. Чугунки поставлены на самый край стола, грозя вот-вот свалиться. Занавеска с окна сорвана. На занавесях разлегся кот, недовольно постукивая хвостом.
— Где молодые? — Мария начала разговор, не ожидая вопроса пристава. — Всегда опоздаю на самое интересное. Почему так все разбросано кругом? Значит, к поезду спешили, вот и разбросали все...
— Какие молодые? — заревел пристав, возмущенно уставившись на шпика в грязной манишке. — Откуда девица? — И, не дожидаясь ответа, зло спросил Прохорова: — Знаете ее?
Прохоров с неохотой отстранил книгу и отрешенно посмотрел на Марию. Отрицательно закачал головой.
— Откуда мне знать, кого нагоните в дом, чтобы ославить пред соседями... Позор один... Из дома сделали хлев, прости меня боже. Божественные книги — бесовскими не интересовался — и те осквернили ручищами. — Прохоров отмахнулся от куриного пуха, выпущенного из подушек, и смиренно сказал: — Девицу оную вижу впервые. Стриженая... Срамница какая! Греха не боишься! Пфу, постылая... За все греховное пусть бог простит, а меня, неразумного, покарает.
Пристав расстегнул крючки на воротнике мундира, проклятый воротник жал шею. Действительно, явно путаница — дали ордер на обыск к человеку богобоязненному, нравственному, который, кроме святого писания, других книг в руках не держал. А приказали типографию найти! Каково! Полковник взбеленился при виде листовок, расклеенных по городу. Особенно его взбесил призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В этом усмотрел особенную злонамеренность. В городе, доселе благопристойном, появились смутьяны! Дойти до такой наглости — на полицейском управлении, на городской думе, на особняках отцов города расклеить, да так, что и оторвать невозможно, прокламации. И первый адрес, где предполагалась типография, печатавшая злонамеренные листки, принадлежал Прохорову.
Пристав сам пел в церковном хоре, знал Прохорова как смирного и начитанного и диву давался: почему попал под подозрение? Прохорова застали в чистой рубахе, читающего Библию. У иконы горела лампада. А тут обыск!.. Странно. Да и Прохоров долго не мог понять, что от него требовали. Некрасиво все получается. И все же пристав велел произвести обыск по всей форме — все перевернули, все перебрали, и стены простукивали, и подоконники отдирали. Особенно усердствовал филер, присланный из Петербурга в поисках типографии. Скорее всего, как думал пристав, его выгнали за пьянство. А теперь в Екатеринбурге показывал столичную школу — и ящики комода ломал, разыскивая двойное дно, и подушки вспарывал, считая их наипервейшим местом храпения нелегальщины. Кинулся икону снимать. Снял да и сломал. Пристав, поймав укор в глазах Прохорова, запретил подобное богохульство. В невиновности Прохорова убеждало его поведение. Тот выказывал полную христианскую смиренность, испросил разрешения читать Библию и более ничем не интересовался. И бровью не повел, когда пол поднимали и когда заслонкой русской печи гремели. На вошедшую барышню Прохоров глаз-то не поднял. В душе пристава накапливалось раздражение против столичного прощелыги. Видите, в городе без году неделя, а все порядки знает. Самый главный начальник... А тут история с глуповатой барышней, которую привел прощелыга.