— Мы говорим о труднейших этапах развития философии, а вы о батюшке, курах и прочем вздоре. — Санин пытался образумить Прасковью Андреевну.
— Да хватит... Надоело... — Прасковья Андреевна помолчала и, не желая ударить в грязь лицом, закончила фразой, подслушанной у Марии: — Гегель всем оскомину набил.
Кудрин опешил, глаза его расширились от недоумения. Потом скривился, обхватил живот руками и закатился смехом. Хлопал рукой по коленям от восторга, складывался вдвое, вытирал слезы:
— Ай да Прасковьюшка Андреевна, ай да молодчина!.. Видишь ли, оскомину от Гегеля набила чертова ведьма. Какова?! А?!
Смеялся и Санин, поглядывая на Кудрина и оттопыривая нижнюю губу. Смеялась Мария, покачивая головой. Захлебывалась смехом Ида, уткнувшись в платок и боясь оскорбить женщину. Только Прасковья Андреевна оставалась невозмутимой, сохраняя всезнающее выражение на лице, вытирала тарелки.
Ящик красного дерева от минеральной коллекции Мария забрала у Кудрина для наборной кассы. Выложила оттуда камни, поразившие ее воображение цветом, и решила, что при социализме, в победе которого не сомневалась, займется минералогией всерьез.
Емельянов носил безрукавку, расшитую по краям гарусом; очки, перевязанные веревочкой, всегда находились у него на лбу. В разговоры не вмешивался и с непонятной быстротой раскладывал по кассам скользкие от тяжести литеры. Пальцы Емельянова оказались искривленными, как у большинства наборщиков, глаза близорукие. Почти не глядя, опускал он пинцет в горстку шрифта и с поразительной быстротой литеры раскладывал по кассам. Училась наборному делу и Мария, от которой Емельянов требовал точности.
Мария, скрывая волнение, склонялась над кассой, стараясь повторять движения Емельянова. И сразу роняла пинцет. Емельянов усмехался и коротко приказывал:
— Не егози, дорогуша, буква свинцовая твердость любит — не спицами петли нанизываешь, чтобы чулок вязать. Взяла литеру, всмотрись в нее, потом клади на место... Нам ошибок делать нельзя — корректоров нет. Кто в деле — тот и в ответе. Какая работа, коли буквы будут вверх ногами стоять в полосе или слова с ошибками... Срам один... Позор... И для полиции радость... Подержи пинцет да поиграй с ним... Как из рук валиться не будет, так и за дело берись. День в день, топор в пень... — И, не в силах удержаться от смеха, наблюдая за ее неловкими движениями, вздыхал.
Мария хватала пинцет и старалась его крутить с таким же независимым видом, как Емельянов. И опять падал пинцет, и опять не молчал Емельянов:
— Дело делу рознь, а иное — хоть брось! Ты за дело взялась, — старался он ее подбодрить, — а дело-то за тебя! — И тяжело вздыхал, поглядывая на ее неумелые движения. — Да... Живучи одной головкой и обед варит не ловко... Руки-то крюки!
— Лихоумный ты человек, Емельяныч, — миролюбиво отвечала Мария, у которой от насмешек руки дрожали. — Ты по присказке: живи тихо да избивай лихо! В тебе много милости, да вдвое лихости.
— Зря сердишься, Анна Ивановна... Наука — вещь серьезная. Еще денек-другой — и одна с сим богатством останешься. Емельянов-то уедет восвояси. — Кудрин подходил к тазу, в котором лежали литеры, и брал горсточку. Прикидывал на руке, присвистывал: — Какую махину натаскали!.. А все плакались...
Анна Ивановна — партийная кличка Марии в Екатеринбурге — понимала всю правоту слов. Емельянов долго оставаться не мог. Наборщик знатный, и отсутствие его в городе было бы заметно... Наборщиков-то по пальцам можно пересчитать в типографии. Он и так еле-еле отпросился у хозяина, возведя напраслину с болезнью на родного брата, и, будучи суеверным, сильно горевал. А что будет, когда одна с этой махиной останется, да при ее темпах! И к тому же барышня не в куклы играет — и характер нечего показывать.
У Иды дела шли лучше. Она как-то сразу пришлась по душе Емельянову. Тихая, послушная, слова лишнего не обронит и к литерам такая внимательная. И руки спокойные, и движутся мягче. Литеры только кажется, что из металла сделаны, а они, словно живые, все чувствуют — кто к ним с добром, а кто с норовом.
...Тяжело падают литеры в кассу. Каждая в свою ячейку. Мария тоже приобвыкла — пинцет выхватывает из общей кучи литер, преодолевая, как ей кажется, силу магнетизма. Слава богу, по каким-то непонятным признакам она стала отличать одну литеру от другой.
— Жаль, что шрифта всего два пуда, а то бы толк вышел, — улыбается в усы Емельянов. — Учись, девка, пока я жив, глядишь, и кусок хлеба сможешь заработать. — Подумав, поправляет себя не без улыбки: — Кусок хлеба... Да если с подпольными типографиями связалась, из тюрем не будешь выходить. Это точно!