— А как же ты, Емельяныч? — Мария полна признательности к старику. Движения стали легкими, литеры, как ей кажется, рекой плывут в ячейки.
— Я — другое дело... Я мастер! — Емельянов вновь твердит свое. — Мастер и в революции не участвую. То-то...
Даже тихая Ида и та смеется. Наклонилась пониже к наборной кассе и смеется, стараясь не обидеть Емельянова. Плечи трясутся, и в замешательстве буквы горстью схватила. Емельянов стукнул ее по руке железной линейкой.
И действительно, Емельянов уехал. Сделал первую страницу набора с невероятной быстротой, показал, как растирать краски, как резать бумагу — кстати, это на себя взял Кудрин, — и уехал. Кудрин мрачно шутил, что он остался за старшего.
Буквы складываются в слова, слова в строки, строки составляют полосу. Эту азбучную истину Мария запомнила со слов Емельянова и частенько ее повторяла. Но как не рассыпать набранную полосу, как удержать рамку, коли следует исправить самую малость?! Этого понять не могла. Она стала узким специалистом, как шутил Кудрин, по рассыпанию набора. При малейшей оплошности набор с треском падал на пол, летели линейки, литеры. Санин огорченно поглаживал бороду, а Ида начинала пожимать Марии руку, пытаясь поддержать. Сонная кошка, сидевшая на столе, с шипением бросилась на оконные гардины. Прасковья Андреевна, чувствуя надвигавшуюся грозу, открывала двери и звала пить чай. Все уходили. И в который раз Мария, сжав зубы, ползала по полу, собирая набор, потом раскладывала его по ячейкам и, вспоминая наставления Емельянова, вновь составляла из букв слова, из слов строчки, а из строчек полосы. Как она жалела, что уехал Емельянов! Какие бы только насмешки не вынесла, лишь бы дело пошло на лад! И опять вертела в руках верстатку — снарядец, необходимый для набора букв. И мучилась, когда закрепляла полосу. Самое трудное — снимать набор с верстатки. Вот набрала слова и начинала их переводить в строку. Тут-то и беда. Все летит... Все сыплется...
В сборнике «Пролетарская борьба», который они должны отпечатать по заданию Петербургского комитета, сто двадцать страниц. Когда-то при такой технике они будут готовы. Мария и загадывать боялась. А дни бежали. Боялись и хозяина приисков, грозившегося нагрянуть в Верхние Караси.
Мария исхудала, спала по два, по три часа в сутки — все время торчала над набором.
Спас положение Кудрин. Расчесывая русую бороду, которой дорожил, он внес предложение:
— Начнем жизнь сначала. Я, конечно, весьма рад гостям, но времечко-то можно с большей пользой употребить. — Изящно поклонился в сторону Марии. — За работу в подпольной типографии, именно так следует именовать наше действие, полагается каторга в особо опасных случаях или ссылка на вечное поселение в Сибирь. Эту участь трудно нам будет избежать при подобной скорости. Меня спрашивают на прииске, не печатаньем ли фальшивых денег я занят. Шила в мешке не утаишь! — Кудрин опять поклонился в сторону Марии, к которой чувствовал явную симпатию. — Разделим сутки на трехчасовые интервалы, и каждый на свежую голову будет делать набор. Начнем с Санина... Потом Ида будет манипулировать с верстаткой и собирать слова, строки, полосы... Когда наберем четыре полосы, то наступит прекрасная жизнь. Кто-то смазывает набор краской, кто-то накладывает бумагу, а я буду снимать полосу со станка... Уверяю, друзья, что дело быстро стронется с мертвой точки. — Кудрин совсем повеселел и сделал широкий жест руками. — В часы отдыха катаю компанию по прииску на тройке с бубенцами...
Все зааплодировали. Мария бросилась к Кудрину и крепко его расцеловала, чем очень смутила. Занятость новым делом поглощала все внимание и мешала ей понять влюбленность Кудрина. Он отвернулся и, стараясь скрыть волнение, неловко крутил головой:
— Вы меня, дорогая Анна Ивановна, и за мужчину не считаете. На шею кидаетесь, словно я чурбан.
— Ну и мужчины!.. На них никогда не угодишь: ругаешь — плохо, целуешь — опять плохо, — пошутил Санин, стараясь снять напряжение.
— Крестьяне угощали водяного, утопили чужую лошадь: «Вот тебе, дедушка, гостинец на праздник — люби да жалуй нашу семью», — с прежней невеселостью отшутился Кудрин. — Так в сибирских селах поговаривают.
Мария, видя расстроенного Кудрина, улыбалась. Потом подошла к Иде, закутанной, как всегда, в пуховый платок, и принялась петь.
Как хороша становилась Мария, когда пела! Нежный овал лица, ожившие глаза, золотые волосы. Словно луч солнца коснулся березки и она, подчиняясь ему, зазеленела, зазвучала, запела свою волшебную, одной ей данную песню, выговаривая и радость, и боль, и грусть.