— Она сдавала экзамен на фельдшерицу, Мария? — полувопросительно сказала Ида. — Правда? А потом работала в деревне. Крестьянки ходили к попу узнать, можно ли к фельдшерице за помощью обращаться мужчинам или только приставлена для баб...
— Да, конечно. Пришлось сдавать экзамен у знакомого врача, скрывая то обстоятельство, что училась за границей. К сожалению, она быстро увидела, что микстуры и порошки народу не могли помочь... Нищета, убожество, бесправие не микстурами лечатся. И вот «десять десятков» революционеров пришли к мысли о единоборстве с царизмом, желая своим примером, жизнью пробудить от спячки народ... В революции ее чудесный талант полностью раскрылся — она участвовала в покушениях на жизнь царя, предпринимаемых народовольцами неоднократно... И под Одессой, и под Москвой, и в Петербурге. А потом разгром. Казнь друзей. Вера Николаевна не вышла на площадь, когда по Петербургу шли позорные колесницы с Софьей Перовской, Андреем Желябовым и его друзьями. Нет, товарищи для нее оставались живыми. И все разорванные нити ей, единственному члену Исполнительного комитета, оставшемуся на свободе в России, пришлось связывать воедино.
Хозяин слушал внимательно, его поразила горячая речь гостьи. Слушал и убеждался, что в его доме поселились революционеры, от такой беды нужно спасаться...
Отзвонили часы. Большие. С золотым циферблатом. С фигурными стрелками. Тяжело падали в тишину удары. Бом-бом-бом... Так бьют часы на башне в Шлиссельбурге...
— Вы очень хорошие люди, но я не герой... — хозяин встал и начал ходить по комнате. — Я по наивности думал, что вы тут пристроились печатать фальшивые деньги. — Он вынул из кармана сюртука полоски бумаги. — И это я мог бы понять. Но вы намного опаснее фальшивомонетчиков... Опаснее! Вы преступники! Жизнью своей дорожу я и баламутить рабочих не позволю. Я не стану приглашать полицию... Не все герои, есть и те, кто просто хочет жить для себя. И я такой. И сказки ваши о равенстве и братстве меня не увлекут. Черта с два! Я добровольно ничего не отдам. Крупинку к крупинке денно и нощно собираю то, что вы презрительно именуете богатством. Мой дед бродягой из Сибири вышел. Говорят, и грабежами на большой дороге баловался. Отец напал на золотую жилу. Я покоя не знаю и увеличиваю эти богатства... И все это отдать? Ха-ха-ха... Безумцем нужно быть!
Мария засмеялась. Так потешна была его могучая фигура, и лицо с беспомощным выражением, и это желание жить спокойно. Вот деньги фальшивые делать — пожалуйста! Поди, и в долю бы вступил.
Мария встала и поклонилась:
— Спасибо за хлеб-соль... Не забудьте, что в полицию решили не жаловаться... Мы уедем завтра ранним утром...
ДОМАШНИЕ ВЕЩИ
Жарким июньским днем 1899 года в Екатеринбурге по дороге к вокзалу неторопливо ехала телега, груженная домашними вещами. Два ящика, для прочности скрепленные железными обручами, и мешок, из которого в разные стороны торчали несуразные предметы. Сверху возвышалась клетка с птичкой, стол с опрокинутыми ножками и пара венских стульев. Явно хозяйка была не из богатых.
На телеге, свесив ноги, покачивался парень лет двадцати пяти. Начищенные сапоги гармошками. В синих домотканых брюках, наползавших на голенища. В рубахе, расшитой крестиком и перехваченной тонким пояском. В жилете. И при цепочке. Голова густо смазана репейным маслом. Волосы, зачесанные на прямой пробор, подчеркивали округлость лица.
Напротив него восседала девушка. С задорным лицом. Франтиха. Ситцевая юбка в оборках. Кофта с длинным рукавом, отделанная оборками. Голова покрыта цветастым платком. Девушка держала в руках кадку с фикусом и глазела по сторонам.
На ухабе телега подпрыгивала, и вещи от тряски грозили рассыпаться. Девушка ловко подхватывала стулья и обещала пожаловаться барыне, коли произойдет какая неувязка. Временами чувствительно толкала локтем парня и просила его поправить вещи. Парень ловко спрыгивал на землю и, покрикивая на служанку, натыкался на кадку с фикусом.