— Душа божья, тело государево, а спина барская, — невесело поддержал его весовщик и, помолчав, сказал вразумительно: — Вещи как-нибудь приму больно ты уважительный человек, а фикус хочешь здесь брось, хочешь вези к своей барыне. Не могу... Да и как его брать? То ли по весу, то ли по высоте? Таких и параграфов нет в инструкции.
Мария всплеснула руками. На лице страдание. Весовщик пнул ногой рыжую собаку, которая, отыскав Марию, обрадовалась ей, как старой знакомой. Собака осторожно присела у ее ног. Мария принялась чесать собаку за ухом. Та блаженно закрыла глаза и осторожно поворачивала голову, подставляя то правое, то левое ухо.
— Ну, вот и утеху нашла, — презрительно бросил весовщик. — Давай, девка, шагай со своим фикусом, а ты, паря, выгружай ящики да мешки... — Весовщик потянул за угол ящика и свистнул. — Тяжесть-то какая...
Кудрин обрадовался и угодливо подтвердил:
— Почто и прошу-то... Такую тяжесть без багажа до нужного места не допереть... Только в багаж... Там ужо муженек-то и встретит по телеграмме.
Весовщик достал растрепанную книгу с закрученными углами и углубился в инструкции. Толстыми пальцами переворачивал страницы и, натянув на нос очки с разбитыми стеклами, с трудом приловчился к чтению.
— Так-с... Так-с... Вот и нашли — параграф 36, пункт «в»... Теперь бери краску да пиши «чугунные вещи», да пункт назначения.
Кудрин смущенно пожал плечами и замешкался.
Весовщик поднял на лоб очки и сказал сочувственно:
— Значит, неграмотный, а таким фертом кружишь. Дело обычное... — Вздохнув, поднялся и, держа банку с краской в руке, пояснил: — Это не намного дороже, зато дойдет без мороки — артельщики-то на каждой станции по маркировке узнают место назначения и вес багажа.
Мария облегченно вздохнула. Лакированные листья фикуса колыхались ветром.
— На какую фамилию и адрес все записать? — Весовщик начал старательно оформлять накладную.
— Да кто ж его знает, кто пойдет получать-то... — почесал затылок Кудрин, смущенный обнаруженной неграмотностью. — Бабу на это дело не пошлешь — не дотащит, кто у барыньки в городе в кучерах — не знаю... Пиши «до востребования»... Кому нужно, тот и получит...
Мария согласно кивнула головой — действительно, что зря мудрствовать? Кому нужно, тот и получит.
Стучат колеса поезда. Плавно бежит вагон, спотыкаясь на стыках. Буферные тарелки находят друг на друга и, мягко ударяясь, разъезжаются в разные стороны. Мелькают необозримые просторы. Невысокие возвышенности, покрытые лесом в нарядном уборе. На опушках белеют стволы берез, искривленные ветром. Высоко взметнулись вершины сосен. Широкими ветвями прижались к земле ели. И опять перелески со стеной буйного орешника, бузины, залитой багряными кистями, как светом зари. Могучие дубы с черными крупными ветвями. Изредка показывались на опушках козули, напуганные шумом поезда. Замирали, удивленные, и, высоко подпрыгнув, прятались. Стояли и лоси с могучими рогами, воинственно выставив их в сторону поезда, литые из бронзы в заходящих лучах солнца. И опять мелькали села. С домами, ушедшими в землю. С золотыми куполами церквей и белыми колокольнями. Поезд шел почти не останавливаясь, длинными гудками оповещая о своем приближении станции.
С Идой Каменец и Саниным она рассталась в Верхних Карасях. И не знала, встретит ли их когда-нибудь, доведется ли работать вместе.
Мария сидела в вагоне первого класса. С красными плюшевыми диванчиками. С зеркалами и сетками для мелких вещей. В зеркалах отражалась ее фигура. Одета в изящное дорожное платье. С белым воротничком, до которого была большой охотницей. С белыми манжетами. С золотыми часиками на шнурке. Шляпу, эдакое создание из перьев и цветов, она не снимала. Лайковые перчатки небрежно брошены на маленький столик. Там же в вазочке стояли и розы. Красные и белые. Их сбрызнули водой, и капли на лепестках подчеркивали хрупкую красоту. Временами Мария наклонялась и вдыхала нежный аромат.
Крошечный чемодан крокодиловой кожи стоял у ног. Суконный жакет, отделанный черной тесьмой, беспомощно болтался на крючке у двери и весь был во власти движения поезда. Так же беспомощно болталась и сумочка на шнурке, которую Мария по забывчивости не снимала с руки. На столике лежала Библия в кожаном переплете с золотым крестом и роман на французском языке.
Ветерок, пробираясь сквозь неплотно закрытое оконное стекло, приятно обдувал лицо и шевелил ленты шляпы. Читать не хотелось. После пережитого волнения, неизбежного при посадке в поезд, Мария не могла опомниться.
В поездку ее отправлял местный адвокат. Щеголь и жуир, хорошо известный полиции. Кудрину провожать не разрешила, как он ни настаивал. Тогда Кудрин вспомнил об одном адвокате из сочувствующих и попросил того проводить свою знакомую, сославшись на занятость. Есть законы конспирации, и нарушать их невозможно. Она и сама к Кудрину привыкла за эти месяцы, но что поделаешь... Революция... Всю ночь помогала ему размонтировать печатный станок. Протирала бензином валик, руки перемазала краской, на полу груда ветоши, потом Кудрин старательно все запаковывал в ящики. Пускай полежат до лучших времен. Полиция успокоится, а тем временем литература попадет в Петербург. Конечно, нелегко доставить такой груз в столицу, Мария и сама побаивалась, но нужно. А если кто-то должен, то почему не она?! Чувство долга было обостренное, и Мария всегда находила доводы, убеждавшие, что именно ей легче, чем другому, исполнить это поручение. Ехать нужно шикарно — в вагоне первого класса, в богатом платье и с французской книгой в руках. Говорить в поезде должна по-французски, приметы, указанные в паспорте, к счастью, совпадали: возраст — двадцать пять лет, роста среднего, телосложения хрупкого, лицо круглое, с простыми чертами и русыми волосами. Вот и славно! Паспорт прописан в Петербурге, и все печати и данные способны выдержать любую проверку!