— Батюшка ей присылал по двадцать пять рублей в месяц, мадам Дебушева оставляла не более десяти. Конечно, при первой необходимости Нина могла получить у отца любую сумму... Но тратить-то их было не на что... В город пускали редко и с мадам... Даже книг не требовалось. Библиотека была при пансионе, да к чтению особенного пристрастия мало кто имел.
— А вы?
— Я читала только французские романы... Хорошие... Жорж Занд... Очень мне нравилась «Цыганка Аза» или «Консуэлла». Вещи романтические. Все в них запутано, и такое благородство. Папа посмеивался над моим чтением и пытался приучить читать Бальзака. «Человеческая комедия» очень меня огорчила... Столько горя, неверности! Тяжело. Тут я согласна с мадам Дебушевой, что Бальзака нужно читать в конце жизни, а то и людям не будешь верить, и без женихов останешься.
Последние слова дама произнесла неуверенно, словно советуясь с подполковником. Тот смеялся. Крупное лицо его светилось от удовольствия. Поправил черные волосы и серьезно сказал:
— Ваша мадам Дебушева — весьма разумная женщина. Мир детской наивности нужно как можно дольше сохранить в душе. И тут романтическое направление в литературе я ценю значительно более, чем натуральную школу.
— Как все это верно. — Дама едва не захлопала в ладоши.
Мария прочитала с большим чувством пушкинские строки. На лице задумчивое и печальное выражение. Пушкина она любила и могла читать часами. Вспомнила, как мама ей, маленькой девочке, читала эти стихи, и стало так грустно. Идут годы, растут заботы, и нужно было играть в эдакого несмышленыша перед подполковником. В людях она разбиралась — и решила стать незащищенной институткой, именно такая натура, по ее мнению, должна импонировать сильному и властному подполковнику.
Серьезных разговоров она не хотела, да в интересах дела их следовало отклонить.
— Вы хорошо читаете. С большим чувством и искренностью. — Подполковник благодарно наклонил голову. — Мадам Дебушева дала солидное образование своим воспитанницам.
— Да, у нас были уроки декламации. На праздниках давали спектакли для близких... Правда, мадам была очень строга и праздники были три раза в год... — Мария прищурила глаза, будто пытаясь рассмотреть то далекое время. — Тогда мне казалось, что ради этих трех встреч мы и жили. Все происходившее делилось на события, которые предшествовали встречам, и на события, наступавшие после встреч.
— У вас есть сестры или братья? — уловив в голосе спутницы тоску, спросил подполковник.
— Есть сестра и братья. Они старше меня и совершенно другие, не похожие. — Мария говорила осторожно. — Деловые, но не преуспевающие... Мне непонятно, почему они не добились успеха. Сестра замужем за плохим человеком — так она говорит, а у брата свои заботы... Больше всех я любила младшего братика, но он умер... Какое это было горе! Я всегда плачу, когда его вспоминаю.
Мария честно отвечала на вопросы о своих родных — не могла иначе. И эта грусть, и тот смысл, который был ей одной понятен, делали поведение естественным. Как это важно в ее многотрудном положении! Она представила Фиму в вечно залатанных штанишках, в рваных башмаках, оставшихся от старшего брата, с тонкой прозрачной шейкой, где все вены были видны. Полуголодного. С недетскими серьезными глазами. И улыбку, беспомощную и виноватую. Это голодное детство и бедный Фима. Если бы Фима был жив, то многое сложилось по-другому.
Протяжно гудел паровоз. Вагон качнулся и мягко покатился вперед. Черноту разрезали огни встречного поезда. Звенела ложечка в пустом стакане. Беспомощно и жалобно, будто полузабытое прошлое.
— Проникали ли к вам новые веяния? — полюбопытствовал подполковник, видя, что она опечалена. — Запретные издания или социальные вопросы, волновавшие студенчество...
Мария поправила вьющиеся волосы, что всегда служило признаком волнения. Кажется, подполковник подходит к главному. Что ж?!