Утро начинало разгораться. На небе проступал красный солнечный шар. И угрюмые свинцовые облака, висевшие над городом, превращались в красно-лиловые. Облака пришли в движение, поднимаясь в безбрежную высь. Солнечный шар увеличивался в размерах, а облака, редея, убыстряли бег. Грянул хор птичьих голосов. И не стало запыленного города со слепыми от ставень домами, с мертвящей тишиной — все преобразилось в первых солнечных лучах. Наступил новый день...
В канцелярии ее долго оформляли. Начальник тюрьмы, ядовитый и злой, не без удивления смотрел на ее улыбающееся лицо. Он не находил причин для благодушествования. С хрустом вскрыл письмо с сургучной печатью, прочитав, покачал головой. Потом ее отвели в комнату, где стояла ванная. Пришла женщина и начала делать обыск. К удивлению Марии, узелок с вещами остался нетронутым — все усилия злыдни были употреблены на копание в волосах, в осмотре рта и ушей. Грубые руки хватали, ощупывали, встряхивали юбку и рубаху. Особенно тщательно исследовались ботинки, облепленные глиной. Оторвала стельку и долго рассматривала. Мария весьма чувствительно толкнула ее локтем и стала натягивать одежду, не дожидаясь разрешения. Женщина вспыхнула, но, встретив упрямый и сердитый взгляд, бросила на пол башмаки и, хлопнув дверью, ушла.
— Номер десятый в тринадцатую одиночку! — проскрипел начальник тюрьмы, когда Мария вновь появилась в канцелярии.
— Я еще не номер... Я человек и состою под следствием... Скорее всего, и осуждена не буду... Всякие следственные ошибки бывают, как, впрочем, и судебные... Переодевать себя в арестантское платье не позволю и до самого приговора буду в цивильном. Об этом есть пункт в тюремных правилах. — Мария отбросила ногой кучку вонючей одежды, приготовленной для нее. — И еще раз повторяю: возможно, по ходу следствия я буду освобождена... — Мысль эта так понравилась, что она рассмеялась: — Еще и извинение принесете за неправильные действия... Так-то...
Начальник тюрьмы с удивлением взирал на молодую женщину. Ну и ну!.. Достанется с ней мороки. Законница. Такая способна ему жизнь отравить вызовом прокурора в тюрьму. И протесты будут, и голодовки... Нечего сказать — приобретеньице для тюрьмы. Политических он вообще не переваривал. Лучше бродягу лесного получить, убийцу закоренелого, чем такую девицу. Каторжник в кандалах, розги, карцеры — и вся недолга. Эти субтильные барышни смелостью любого каторжника за пояс заткнут. И побеги совершают головокружительные, и характер показывают, о котором лесной разбойник и мечтать не может. Те чего-то боятся... А эти за уголовным уложением будут следить и всю тюрьму перебаламутят. И в газетенки обязательно пролезут, чтобы крик поднять на всю Ивановскую о бесправном положении заключенных. И сразу комиссии да проверки — и пошла плясать губерния!
Начальник от огорчения в камеру ее провожать не стал, как это делал обычно при поступлении политических.
И надзиратель Степанов вышел из камеры весьма недовольный новой заключенной. Понял: подобной дамочке хоть кол на голове теши, как справедливо изволил заметить начальник тюрьмы. Что ж?! Поживем — увидим... Сами-то тоже не лыком шиты. Воля-то божья, а суд царский...
Дни потянулись похожие друг на друга, как стертые монеты. Побудка, которую доносили гулкие коридоры, скрежет железных дверей, громкие печатные шаги караульных солдат и крикливые голоса надзирателей.
Загрохотала и ее дверь. Мария одетая сидела на койке. В душе волновалась. Многоопытные товарищи, имевшие за спиной громкие биографии, ее учили: ничто так не закаляет волю, как сопротивление начальству и тюремному режиму. Значит, нужно с первого дня, с первой встречи ставить все на место.
— Встать! — гаркнул надзиратель Степанов, вкатившийся в камеру. Глаза в белесых ресницах навыкате. Грудь колесом. Отдал честь и замер.
Мария положила руки на колени и продолжала сидеть, не без интереса наблюдая поднявшуюся суматоху.
За надзирателем протиснулся старший надзиратель. С рябым лицом, маленькими злыми глазами и правой щекой, подергивающейся от нервного тика. Старательно втянул толстый живот и, очевидно, казался себе бравым молодцем. Мария, усмехнувшись, заметила, как он покраснел от негодования. Потом вошел дежурный офицер... Врач с близорукими добрыми глазами. И наконец вплыл начальник тюрьмы.
— Встать! — возмутился старший надзиратель, увидев неслыханное нарушение тюремного устава.
Мария уселась поплотнее и со все возрастающим интересом смотрела на процедуру утренней поверки. Часы на церковной башне отбили пять ударов. Ба, рань-то какая! Она и подумать не могла, что такое количество народу может вместить жалкая каморка.