— Значит, хорошим поведением отличаться не будем! — констатировал начальник тюрьмы, обиженно поджимая губы. Не желая усугублять конфликт, он избегал обращения к заключенной на «ты» или «вы» и говорил неопределенно.
— Я женщина... Почему должна вскакивать при появлении мужчин? — с удивлением вопрошала Мария Эссен. — К тому же камера отвратительная. Сырая. Затхлая. Грязь несусветная. Матрац из гнилой соломы. Одеяло изъедено мышами. Санитарные условия вопиющие... Если так будет продолжаться, то вынуждена протестовать.
— Не пугать. Попрошу не пугать! — Начальник тюрьмы повернулся к выходу.
Все исчезло в мгновение ока, словно мираж. Что ж?! Первая встреча вполне достойная.
И опять скрежет железа по камню, топот, крик команды да брань уголовных. Тюрьма... Жизнь, к которой нужно привыкнуть.
Мария задумалась, скрестив руки на груди.
Арестовали ее неожиданно. Со всякими приключениями отвезла транспорт литературы в Петербург. Целых шестьсот экземпляров сборника «Пролетарская революция». В комитете хорошо приняли, похвалили за типографию, и она отправилась в обратную дорогу, прихватив материал для нового сборника. На всякий случай уложила статьи в корзину с грязным бельем и решила по дороге заехать к сестре в Мелекесс. Хотела установить, нет ли слежки. Анна была старшей. Встрече обрадовалась и, всплакнув, какая Мария бледная да худая, принялась ее откармливать блинами да киселями. Мария отсыпалась, никуда не отлучалась, чем очень радовала сестру. Вспоминали дом, мамочку и Фиму. На сердце было легко и радостно. И вдруг ночью звонок. Залаяла собака, потом завизжала, словно от удара. Анна вскочила в ночной рубахе и долго не могла сообразить, что приключилось. Мария все поняла — схватила детские рубашонки и начала кидать в корзину с рукописями.
Первым вошел дворник. Был второй час ночи, а дворник в холщовом фартуке! И какой-то невзрачный тип. За ним жандармский ротмистр. Значит, будут брать независимо от результатов обыска. Вздохнув, Мария принялась пришивать белые манжеты и воротничок к платью. Ротмистр улыбнулся подобной предусмотрительности. Обыск делали торопливо. Мария казалась совершенно безучастной. Переговаривалась с сестрой, пытаясь ее успокоить. Но когда жандарм с бородавкой на носу сунул руку в люльку, где лежал трехмесячный сынишка Анны, Мария возмутилась:
— Ребенка-то пожалейте... У него корь... Я в этом доме не живу, как вам известно, и что может быть в пеленках? — Мария требовательно посмотрела на ротмистра, и тот остановил жандарма.
Хотя она была возмущена, но дело не обошлось и без лукавства — в люльку спрятала адреса, полученные в Петербурге для работы на Урале.
— Одевайтесь, госпожа Розенберг... — процедил ротмистр и стал перебирать то немногое, что считал нужным приобщить к делу. — Ваша подлинная фамилия Розенберг, а не Эссен, как изволите утверждать.
— Прошу дать мне десять минут. — Мария прикусила нитку и ловко приладила манжету к правому рукаву. Отстранилась и, довольная, принялась снова шить. Плохо дело: и фамилию настоящую раскопали!
Ротмистр покачал головой: ну и самообладание у девицы!
Анна взяла ребенка на руки, беспомощного, с болтающейся головкой. Ребенок проснулся и весело потянулся к Марии. Та улыбалась и поцеловала ему ладошку.
— Мария, к чему эти манжеты... Тебя же в тюрьму забирают, — с надрывом сказала Анна и, поняв суть происходившего, заплакала. — Лучше скажи, что из вещей приготовить...
— Манжеты чистые — это залог хорошего настроения. Пришивать их мне не придется года два...
— Какая ты еще глупая! — сквозь слезы улыбнулась Анна и поцеловала сестру.
— Значит, все известно! — не без удивления заметил жандармский ротмистр. — Интересно получается: в тюрьму пожелали...
— Я бы и дня в тюрьме не провела, но раньше чем через два года отпустить будет неприлично. — Мария развернула ситцевый платок и стала укладывать вещи.
Мешали слезы сестры. И подумала о том, как плохо, когда тебя уводят на глазах родных.
— Согласна, согласна, давай шерстяные чулки и теплую шаль, — сказала сестре.
Потом ее отправили в Уфу, не объясняя причины ареста. Она попыталась расспросить ротмистра, который вполне прилично вел себя при аресте, но тот ничего не знал.
Везли ее в общем вагоне. Закрыли проход и никого не пропускали. Какая-то сердобольная старушка упросила жандарма передать арестантке краюху хлеба. Мария не сразу поняла, что речь шла о ней. Значит, «арестантка» — и сердце впервые сжалось...
Она окинула камеру тяжелым взглядом и, вспоминая слова старушки в поезде, повторила: «Арестантка». Больше всего ее угнетала несвоевременность ареста. Все так хорошо складывалось, дел непочатый край — и вдруг арест! Впрочем, впоследствии каждый арест казался несвоевременным.