В коридоре послышались шаги. Это уголовный потащил ведро с баландой.
— Барышню в угловой утихомирили... — Старший надзиратель многозначительно усмехнулся. — А то одни протесты да голодовки... До чего дошла — в губернатора стреляла... А ты дрянь! — Старший надзиратель кинулся к Марии и прокричал: — Встать... Встать, негодяйка, когда с тобой представитель закона говорит...
Мария широко открыла глаза, будто все увидела впервые — и камеру с мокрым лишайником на потолке, и стены из выщербленного кирпича, и оконце, затянутое паутиной, и орущего старшего надзирателя, потерявшего представление о приличии. И еще одно — коли ее, находящуюся в добром здравии, этот негодяй так поносит за несколько слов, то что он делает с террористкой, прикованной к койке и ожидающей смертного часа?!
Мария поднялась во весь рост. В глазах потемнело от ненависти, нижняя губа дрожала. Чувствовала, произойдет такое непоправимое, о чем, возможно, будет жалеть, но совладать с собою не могла. Нужно осадить этого хама... Осадить... Осадить... Нужно заставить его видеть в ней, арестованной, человека... Да, да... Человека! Привык над обездоленными глумиться. Преступление какое — не встала при появлении его священной особы... Дать пощечину... Руки марать не хочется... Но оскорбить только действием, да действием...
Мария схватила стакан с чаем. Чай?! Гм... Бурда... Приносил этот чай уголовный в ведре, заваривали его едва ли не свекольной ботвой — тюрьма славилась воровством. Вот стакан-то и попался на глаза. Увидела, как искривилось лицо старшего надзирателя. Испугался, идиот. И ловким движением выплеснула чай ему в лицо.
Старший надзиратель не на шутку рассердился. Бешеная какая-то... В глазах молнии. Губы сжаты. Бог знает на что способна. Ведьма... Сущая ведьма, о которой костер плачет. Откуда что берется?! И жесты повелительные, и суровость...
Старший надзиратель схватил свисток и, раздувая щеки, засвистел. Большая и неуклюжая фигура стала смешной.
Испуганная физиономия старшего надзирателя отрезвила Марию. Ба, да и появившийся Степанов жмется к двери, и в глазах смешинки. Но каков старший надзиратель! Трус поганый. Не раз убеждалась: чем наглее человек, тем труднее переживает опасность. Трус мерзкий... Пора тебя, наглеца, приструнить.
Мария крепче сжимала стакан. Нет, стакан она не бросит в ненавистную рожу и не даст повода для расправы, столь радостной для начальства. Выдержка и выдержка... Да и в глазах дядьки Степанова испуг и жалость. Видно, ее жалеет. За оскорбление действием при исполнении служебных обязанностей — наказание, жестокое наказание! Все это вихрем пронеслось в голове. Думала ли она о возможных осложнениях? Пожалуй, нет. Хамство и беззаконие тюремной администрации нужно пресекать.
В коридоре раздались свистки. И топот ног. Громкий, заглушающий все тюремные звуки.
В камеру вбежали надзиратели. Камера будто расширилась. Действительно, сколько начальства может вмещать тюремная одиночка?! Мария, улыбнувшись подобному схоластическому вопросу, принялась считать.
Все расступились. Вошел начальник тюрьмы. С красными пятнами на лице. И осипшим от бешенства голосом. Говорил тихо.
— Прекратить безобразие, арестованная! За оскорбление действием сурово ответите... В карцер... В карцер... В темный...
Первым пришел в себя надзиратель Степанов. Поправив фуражку, он двинулся к Марии, приказав деревянным голосом:
— Собрать вещицы для карцера... Полотенце... Куртку... Спальные принадлежности...
Эссен отступила назад и прижалась к койке. Ею овладело острое чувство одиночества. Надзиратели с хваткими ручищами и начальник тюрьмы с ненавидящим лицом и она — одна среди этих разбушевавшихся негодяев. Если ее схватят, то начнут бить. Такого позора она не выдержит и покончит с собой. Смерть... Смерть, но не бесславная, а во имя идеи — ослабления тюремного режима. Бесправие жгучей крапивой процветает в тюрьме. Борьба? Значит, борьба. Жизнь свою продаст дорого. Схватилась за спинку койки, ощущая холод железа, схватилась покрепче, чтобы удержаться, коли поволокут в карцер. В руках оказался кусок железа. Подняла железную палку вверх и почувствовала себя сильной. Очевидно, так былинные молодцы силу ощущали, коли в руках добрая палица.
Словно ветром сдунуло надзирателей из камеры. Бежали поспешно, не пропустив вперед начальника тюрьмы.
Мария прижала палку к груди. Она уже владела собой и ждала, чем все закончится.
— Значит, драться! — прокричал начальник тюрьмы. — Не позволю! Наказание примерное, чтобы другим было неповадно. Камеру на карцерное положение! Вынести к чертовой матери вещи... Койку замкнуть замком... И одеяло отобрать, и подушку... Права свиданий лишить, как и права переписки... На хлеб и на воду... Лишить кипятка... Не беда — охладится... Спать на каменном полу... И никаких поблажек... Доведу о случившемся до прокурора! Предам суду! На карцерное положение ее!