— Вам, милостивый государь, подлости не занимать. На хлеб и воду посадите и щей, в которых плавают черви, лишите... — Эссен говорила с вызовом. — Только судом зря грозитесь — не посмеете дело предать гласности, ибо вылезет наружу и воровство, и мордобитие, и жульничество... Я требую вызова прокурора, чтобы передать протест... Вы должны сидеть в тюрьме за безобразное воровство... Суда боитесь сами больше любого из тех, кто сидит в камерах. Воры и беззаконники! Я молчать не буду. И мздоимство всплывет, и телесные наказания, и воровство тюремных харчей...
— Прокурора захотели, барышня! — заревел в бешенстве начальник, не отводя яростного взора от лица Эссен. — Прокурора, конечно, беспокоить такими делами не будем... А чтобы себя не утруждали письмами да заявлениями, до которых великая охотница, приказываю отнять бумагу... Отнять и впредь до особого распоряжения книг для прочтения не давать!
— Прав, прав Шекспир: «Жалок тот, в ком совесть не чиста!» — философски закончила Эссен.
Дверь захлопнулась, и наступила тишина. Эссен привалилась к стене, пытаясь унять бьющееся сердце.
В камеру вошел бочком надзиратель Степанов. На лице страдание, покрутил головой и тихо сказал:
— Ну, барышня, отбушевали... Даже испугался... Я ужо взялся приказы исполнять... Никому чужому не доверил. И так человек в крайности, так зачем его до пропасти доводить?! Антихристы... Аспиды... В такой сырости да постель отобрать?! Ревматизму в два счета схватите... Знают, аспиды, знают, потому и приказали. Ну и горячая... Горячая какая! Давеча и сам струхнул, а на старшего-то и смотреть тошно. Твоя правда, барышня, старшой — зверюга, сущий антихрист. Его и уголовные не раз грозились порешить. И начальнику правду-матушку врезала. На харчи на арестанта и десяти копеек в день не дают... Горячая ты, беда горячая — не сносить головы.
...И действительно, вещи вынесли из камеры. Койку закрыли амбарным замком. Мария, посмеиваясь, смотрела, как надзиратель запирал его на ключ, подергивая для верности. Камера открыта настежь — в дверях надзиратель Степанов. После того случая надзирателям строжайше запрещено заходить по одному. Убрали стул, с трудом отцепив его от ржавой цепи, содрали столешницу со стола. Конечно, можно было бы вынести стол целиком, но не осилили.
Молодой надзиратель, напарник дядьки Степанова, бросился отнимать личные вещи, но тот его остепенил.
— Оставь пальтишко, и так ветром подбито. — Надзиратель Степанов, напустив суровость, подтвердил: — Сказано: забрать государево имущество... Пальтишко и всякая рухлядь у арестантки собственные. До вынесения приговора подследственная переодеться в арестантское платье отказалась... Характеру барышне не занимать!
К дядьке Степанову Мария зла не имела. Изо всех служак — единственный, кто человечность не утратил. И посмеется, и записочку передаст, и словцом обмолвится. И сейчас была благодарна. Совсем плохо, коли отобрали бы личные вещи. Сырость чудовищная, погибла бы от холода.
С болью смотрела, как выносили из камеры книги. Единственное ее богатство. И товарищей на воле беспокоила просьбой о нище духовной. Даже «Капитал» Карла Маркса имела. В невежестве тюремщики сочли книгу за учебник и пропустили.
Дядька Степанов заметил, как потемнела она лицом, и приказал оставить грифельную доску.
— Пущай себе пишет да стирает — вреда тюремной администрации причинить не сможет. — И усмехнулся в пушистые усы. — Доску-то прокурору не пошлешь... Начальство, оно дело в самый корень видит.
И ушли.
Камера, напоминавшая развороченный муравейник, стала просторнее, но явственно проступала убогость и неприглядность. И грязь на стенах, и облупленная штукатурка на потолке, набухшая грязными пятнами, и решетка на окне... В углу параша... Да, начальство умеет не только унизить человека, но и самое понятие о человеческом достоинстве растоптать!
Мария невесело усмехнулась. Теперь может целыми днями нарушать инструкции и валяться на полу. Не лежать, а валяться. По тюремному распорядку ее будили, как и всех арестованных, в пять часов утра. Почему в пять? Ответить никто не мог. Особенно это было тяжело в короткие зимние дни. Да и к чему такой идиотизм! Ночами спала плохо: слышались какие-то звуки, шорохи, шаги... Засыпала под утро, и вдруг, едва глаза смежишь, как распахивается со скрежетом дверь, грубым окриком сгоняют с койки и тут же запирают на замок. Бывало, к стене прислонишься и долго не можешь унять бьющегося сердца.